Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 61 – Дмитрий Овсянников

Встав на колени перед распахнутой печной дверцей, Врубель резко полоснул лезвием по груди. Он ощутил мгновенный холод клинка и отвратительную, острую боль глубокого пореза, почувствовал, как по груди и животу заструилась кровь. Он полосовал себя еще и еще, с такой яростью, как будто пытался иссечь боль, терзавшую его изнутри. Так оно и было – физической болью художник силился заглушить боль душевную.

Шрамы от порезов, нанесенных в ту кошмарную ночь, остались с ним навсегда.

Железная печка своим видом больше напоминала небольшую бочку. Могло показаться, что она и была бочкой до того, как некий киевский умелец прорезал в боку дверцу, прикрыл ее кое-как подогнанной створкой и приспособил к другому боку трубу – она выходила прямо в форточку.

Поверхность печки смотрела неровной: металл, покрытый следами работы мастера – вероятно, от молота и клещей, коробило от жара; имелись и совсем диковинные полосы и вмятины. О том, откуда они появились на толстом железе, оставалось только догадываться. Все вместе непрошено складывалось в глазах художника в причудливый узор. Изобразить такой нарочно не сумела бы ни одна фантазия, вдобавок узор всякий раз менялся при перемене освещения, причем ни разу не повторяясь. Врубель не раз давал себе слово, что перерисует их все и сохранит для будущей работы, и никак не мог перейти от обещаний к делу.

Сейчас на боку печки опять проявилась растрепанная крылатая фигура. В том месте, где угадывалась голова, с легкостью представлялись глаза в пол-лица… Художник зажмурился и помотал головой. Ему в который раз было не до рисунков. В те дни он принимал в своем бедном жилище особенного гостя.

Врубель поддел кочергой задвижку печной дверцы; из топки пахнуло жаром, красные отсветы сгустили тень, в которой исчезла большеглазая крылатая фигура. Художник подбросил в огонь пару чурок, затем, закрыв дверцу, поставил на плиту – ею служило то место, где у бочки располагалась бы крышка, – большой чайник.

— Печка наподобие этой была у нас в Крыму в пятьдесят четвертом.

Полковник Врубель сидел чуть в стороне, наблюдая за движениями сына. Полковник сидел прямо; он не смог бы откинуться на спинку стула – сидением ему служил простой табурет. Единственная в комнате пара венских стульев сейчас несла на себе широкую доску, поверх которой художник постелил вышитый рушник; так перед гостем появилось подобие стола.

— Ты не рассказывал, – отозвался Михаил.

— Взяли с бою у англичан, – продолжил свой рассказ отец. – Среди прочих трофеев. Помню, многие тогда охотились за их револьверами, у нас в те годы такого еще не было. А казаки-батарейцы, что попроще и посметливее, прихватили эту бочку с трубой. Она не раз выручала нас после. Кто бы что ни говорил, зимы в Крыму холодные. Особенно если проводить их в ложементах. Знаешь ее английское название?^[10]

Михаил молча поднял глаза.

— Potbelly. – Врубель-старший произнес это с таким значением, будто речь шла о громком титуле.

— Горшечнопузая, – на ходу перевел художник.

— Все у тебя, Миша, по Гомеру, – усмехнулся полковник.

Михаил помнил, что отец редко и неохотно рассказывал о войнах, в которых ему довелось участвовать в молодые годы. Художник понял, что отец заходит издалека, старается вызвать своего Молчуна на разговор о таком, о чем самому Молчуну говорить не хотелось. По крайней мере, с отцом.