Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 84 – Дмитрий Овсянников

— Плохо дело! – печально поведал «монахам» Дас. Та важность, с которой он, будучи трезвым, разговаривал с молодыми художниками, улетучивалась по мере того, как бюргер хмелел.

«Монахи» участливо закивали, не забывая наполнять стаканы. Все трое были настроены на грустный лад – в этот раз собутыльников посетила печаль такого рода, которую нельзя утопить в стакане. Изгнать ее было, пожалуй, не сложно и без поклонения Бахусу, но причина крылась не в сложностях изгнания. Йерун уже не в первый раз подмечал, что некоторые люди умеют говорить о плохом с каким-то неясным, извращенным удовольствием. Особенно страстно печали и тревоге предаются те, с которыми ничего плохого не происходит. Так, минхерт Дас, не зная нужды, жил-поживал в собственном доме и попивал вино в компании, пока Петер и Йерун трудились над украшением его жилища, а сыроварня исправно приносила доход и не требовала ежечасного присутствия хозяина.

И все же именно сейчас Дас был уверен, что дела его идут из рук вон плохо, и будет только хуже.

— Старый стал, ленивый! – жаловался он собутыльникам. – Теряю былую хватку! Я же каким прежде был – ух-х! – Дас сжал кулак и воинственно потряс им в воздухе. – Они у меня пикнуть не могли!

— Никто не молодеет, – глубокомысленно заметил «монах», опрокинув кружку.

— Вам бы о душе подумать, – вставила «монахиня».

— Думаю. – Хозяин принял смиренную позу. – В храм жертвую, небось, не пожалуются! А голова, все едино, уже не та! Не поспеваю за каждым работником! Все думается мне, воруют, прохвосты, а уличить не могу! Старею! – взревел он, потянувшись к кувшину. – Не тот ум, что прежде был!

— Храни нас Дева Мария! – шепнул Петер Йеруну. До него начало доходить, кем были те самые «они», которым грозил Дас. – Хозяин-то наш, по всему видно, скаред. Беда будет, как до расчета дойдет!

— Угу, – отозвался Йерун. Из иных заказчиков, не слишком скорых на оплату, художникам приходилось вытрясать деньги едва ли не всей гильдией. Как такие люди совмещали в себе честолюбие, ради которого они обращались к живописцам, и отсутствие страха перед обретением дурной славы бесчестного человека, оставалось загадкой.

Между тем собутыльники хозяина, по-видимому, успокоились насчет спасения его грешной души и теперь задумались о его теле. Точнее, об укреплении разума, на расстройство которого с самого начала сетовал Дас.

— Гуго, друг! – «Монах» уже привалился к плечу хозяина, однако, спохватившись, исправился: – Сын мой!

— Друг! – в голос проревел Дас.

— Можно помочь твоему горю!

— Помолитесь за меня… Друзья! – всхлипнул Дас. – Пусть Пресвятая Дева вернет моему разуму ясность!

— Мы-то помолимся, – пробормотал «монах». – Да мало одних молитв.

— Чего же еще-то?

— На Бога надейся, а сам не плошай, – вклинилась «монахиня».

— Что ж мне делать-то? – недоумевал бюргер.

— Тебе бы лекарю показаться! – подсказал «монах».

— Лекарю! – надулся Дас. – Да он просто за «показаться» пять стюверов возьмет! А как я ему растолкую насчет ума?

— Растолкуешь – так, мол, и так, камень у меня в голове!

— Ты… шутить со мной вздумал? – побагровел хозяин. Казалось, сейчас он схватит «монаха» за шиворот и начнет трясти – рядом с тучным бюргером тщедушный «монах» казался ребенком или, самое большее, подростком.

— Какие ж тут шутки, сын мой! – «Монахиня» пришла товарищу на выручку. – Это же знание народное, мудрость! Старые-то люди зря говорить не станут! Если кто разумом ослаб или, скажем, рассудком тронулся, так и говорят о нем – мол, камень у человека в голове!