Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 123 – Дмитрий Овсянников

— Что ж, все когда-то бывает в первый раз, – мудро заметил кожевник. – Вот и инквизиция пошла в ход. Прежде они выслеживали еретиков и примиряли их с церковью, и случалось это не слишком часто.

— Они тоже растут, – задумчиво проговорил Хейнс. – Набирают силу. Знаете ли вы, как могущественна сделалась инквизиция в Испании? Вам известно имя Томаса Торквемады?

— В Испании много евреев и магометан, тайных и явных. Испанская инквизиция борется с ними.

— Не только с ними. Достается и христианам, что неугодны по той или иной причине. На костер отправляются сотни – а много ли народу сожгли на нашей с вами памяти?

— А помимо костра карают конфискацией имущества. Скоро они поймут, что аутодафе^[11] – выгодное дело, почище всякого ремесла! Даже более выгодное, чем продажа индульгенций, будь она неладна!

Однако возмущение собрания не было единодушным. Многие сомневались в том, что инквизиторы задумали неправое дело. Часть предпочла отмолчаться. И чем дольше шел спор, тем тише звучали голоса тех, кто готов был без колебаний встать на защиту городской гильдии стекольщиков. Спорить с инквизиторами означало выступить против церкви – могучей силы, перед которой порою отступали даже короли и герцоги.

— Тише, тише, господа! – поднял руку один из клириков. – Ибо сейчас мы в двух шагах от того, чтобы самим уйти в ересь! Разве «Devotio moderna» предписывает своим носителям нападки на церковь? Разве к этому располагает апостольский образ жизни, благочестие, уединенная молитва? Трудолюбие, наконец? Вправе ли мы выступить против церкви? Останется ли в этом благочестие? Ведь такого не бывало прежде!

Собрание притихло – клирик говорил правду. Носители «Нового благочестия», взятого за основу Братством Богоматери, видели пороки, поразившие церковь, однако противились им исключительно мирным путем и всегда – собственным примером. Не пришло еще время жителям Брабанта открыто выступить против католической церкви, если придется, то и с оружием в руках…

— Прежде и церковь не наступала на мастеровых! – поднялся Йерун. – И им не приходилось защищать себя от инквизиции. Если аутодафе из средства борьбы с ересью обернется средством обогащения церкви – кто из нас сможет спать спокойно? Ведь тогда родной город станет опасен, точно лесная дорога, обсиженная разбойниками! Вместо благочестивой жизни, какая полагается доброму христианину, мы получим жизнь в страхе! А тот, кто живет в постоянном страхе, не сможет сотворить ничего хорошего.

Все собрание обратилось к нему. Люди привыкли, что Йерун старается меньше говорить и больше слушать. Сейчас он бы и сам не сказал, что возмутило его больше – разбойная затея инквизиторов или то, что членов братства одолевает робость.

— Посудите сами, – продолжал художник. – Сейчас они примеряются к стекольщикам. Потом захотят сами отливать колокола для церковных нужд, и тогда уважаемым братьям Хурнкен придется покаяться в ереси, о которой они пока и не подозревают! После, минхерт Манард, среди монастырской братии найдутся мастера, готовые ковать ножи…

— Йерун, сядь, – вполголоса проговорил сидевший рядом Гуссен. Он сам удивился речи брата и уже успел не на шутку обеспокоиться за него.

— Я-то сяду, – ответил Йерун. – Но кто ответит мне, ради чего мы называемся братством, если не возьмемся порадеть друг за друга? Неужели только ради совместных богослужений и обедов? Скажи мне хоть ты, Гуссен, так ли ведут себя братья?