Книга Танец теней, страница 281 – Гурав Моханти

Каждый раз, поднимая глаза к небу, она видела в нем свое лицо – иногда настоящее, иногда лишь мираж, затерянный в просторах серебристых облаков. Увидев, как у одного из отражений льются слезы, она почувствовала, что и ее глаза сочатся влагой. А если Подножка умерла оттого, что Шепот не успела ей помочь. Нет. Не сейчас. Но чувство вины все продолжало грызть ее, так что она даже не могла восхищаться стелющейся под ее ноги дорогой – дорогой столь неестественно ровной и гладкой, что казалось, она была высечена из цельного камня. Тут и там виднелись развалины изуродованных пожаром зданий, валялись остатки огромных стеклянных статуй древних царей и апостолов, чьи лица и тела были забрызганы красным. Само стекло было сапфирового оттенка и чуть светилось изнутри. Но чаще всего взгляд приставал к каменным аркам, через которые они раз за разом проходили. На их вершине чем-то пугающе напоминающим кровь было начертано: «Кто убил мир?!»

Многие из стеклянных статуй держали на вытянутых руках статуэтки поменьше, но, когда они подошли ближе, Шепот почувствовала, как у нее к горлу подкатывает тошнота. То, что истуканы держали на руках, оказалось не статуэтками, а мертвыми ослепленными детьми, чьи тела находились в стадии разложения столетиями а возможно, и дольше. Здесь все было так, как сказал Вьяс: в Айране Мачиле ничто не подвержено разложению.

— Задница небес, – прошептал Горин, замерев перед очередным истуканом. Вьяс утверждал, что это был Ману. Стеклянный прародитель человечества стоял на корме деревянной лодки, рот его был выпачкан кровью, а в одной руке он сжимал карту. В другой руке, поднятой до пояса, он держал какого-то мальчика, вцепившись ему в волосы стеклянными пальцами.

— Кажется, у Ману отсосали, – хохотнул Горин, не обращая внимания, что ноги ребенка мягко качаются в воздухе, как у казненного.

— Айран Мачил, – простонал Чалаккха, тараща глаза на очертания разрушенных шпилей, возвышающихся вдалеке, как обломки стеклянных клыков. – Прелесть, не правда ли, Шепот?

Шепот ничего не сказала. Знакомая тяжесть обвитого вокруг пояса меча, чей клинок можно было согнуть как хлыст, уже не успокаивал. И гораздо больше, чем запустение вокруг, ей не нравилось, как себя ведет Чалаккха.

Она, конечно, не могла сказать, что Чалаккха не походил на охотника, но его приказы явно возбуждали подозрение. Когда человек, которому бессмертный ванара вручает военную повозку и двух прирученных айраватов в обмен на мешок золота и список новых чудес этого века, решает оставить все это, чтобы присоединиться к охоте, начинаешь немного задумываться. Особенно когда опасения вызваны не только некомпетентностью работодателя, но и всем, что ты видишь в руинах.

Вокруг росло множество деревьев, распустившихся цветами календулы, но не было слышно птичьего пения. Все, что было слышно, – лишь кашель простудившихся и звук барабанов, в которые стучали двое мальчишек, – этот звук должен был привлечь забытого зверя. А вот календула ей нравилась. Мандариновые цветки, разгоняющие эту тьму, казались здесь единственным проявлением жизни. А чего еще можно было ожидать? Нечестивая магия, которой здесь пользовались, отравила самого Бога. Хуже того, Вьяс утверждал, что мог ощущать слабое присутствие Элементалей в воздухе. Просто следы… или воспоминания о древней силе, как он назвал это. И это было худшим из предзнаменований.