Книга Испытание империи, страница 237 – Ричард Суон

— Знаю, я совершил немало плохого за последние месяцы. Такое, за что другого повесил бы. И я знаю, что хорошие дела не отменяют плохих.

— Вам не обязательно передо мной объясняться, – сказала я.

— Нет. – Вонвальт кивнул самому себе.

Снова повисло молчание.

— Это вообще возможно? – спросила я. – Добиться чего-то хорошего, совершая только хорошее? Смогли бы мы остановить Клавера, если бы придерживались всех наших правил? Наших принципов, как вы выразились. Прибегая к дурным методам, мы становимся на сторону зла?

На мгновение Вонвальт задумался.

— Представь, будто ты пишешь портрет. Представь себя Колстом. Способна ты уловить все черты человека? Каждую веснушку, каждый волосок и каждый изъян?

Я пожала плечами.

— Нет.

— Но твой глаз видит все.

— Верно.

— Представь, что естественное право – это человек, а общее право – рисование. Последнее есть впечатление, фильтр, инструмент. Который не может быть совершенным. Он оформляет, приводит в структуру наши намерения, но спектр человеческого поведения и эмоций слишком широк, чтобы целиком уместить на полотне. Нам остается лишь верным образом использовать его, из верных побуждений.

— Но как насчет убийства…

— Ответа нет, Хелена. – Вонвальт печально улыбнулся. – Никогда не будет ответа, который тебя удовлетворит. Если наши жизни, в сущности, не имеют значения, то какое значение имеют наши действия и их влияние на других. Не существует мира, в котором все жили бы, не зная страданий и безвременной смерти. Нам остается лишь стремиться быть лучшими людьми, насколько это возможно. «Нужды государства всех нас превращают в дьяволов».

— Эдвинас.

Вонвальт склонил голову набок.

— Жить справедливо, мудро и стойко. Быть добрыми к другим. Как сказал святой Креус? Поступай с другим так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой.

— Ага, с Клавером вы так и поступили.

Вонвальт фыркнул и поднялся.

— Еще рано смеяться над этим, – сказал Вонвальт с шутливой строгостью.

Он указал на бумаги. Тогда я увидела на столе знакомую книгу. Вонвальт заметил мой взгляд и быстро переложил на фолиант несколько документов.

— Идем, – сказал он. – Довольно государственных дел. Хотя бы один день проведем вместе, порадуемся жизни.

Это был чудесный день. Мы гуляли по теплым улицам. Вонвальт, гладко выбритый и неброско одетый, не привлекал внимания. Мы ели уличную еду, поздно пообедали в кабаке, напились самого дорого вина, какое только смог достать Вонвальт, а затем попали на игру в гандбол на Арене, которая не остановилась, даже когда хлынул ливень. Вонвальт распорядился, как лорд-регент, чтобы игры продолжались, – это позволяло горожанам отвлечься и занять себя. Он был щедр, и мы провели несколько часов в отдельной ложе на самом нижнем уровне.

Мы говорили о Брессинджере и делились приятными воспоминаниями о нем. Вонвальт рассказал мне о Правосудии Августе и тех делах, которые они вели совместно, задолго до того, как мы встретились. Несколько часов пролетели за разговором о самых разных вещах.

В тот вечер мы навестили сэра Радомира. Он перебрался в одну из больниц Совы долечивать раны. Вонвальт пожаловал ему баронский титул и хотел сообщить об этом лично. Но мы пришли поздно, и шериф уже спал, а монахини запретили его будить. Рядом с ним посапывал Генрих, утомленный после долгого дня в атмосфере всеобщего обожания.