Книга Испытание империи, страница 224 – Ричард Суон

* * *

Мне удалось побыть с Вонвальтом наедине лишь вечером следующего дня. И даже тогда его ждала уйма дел. Но казалось, эти бесконечные заботы его не тревожили.

— Если позволить людям думать, будто тебя можно беспокоить в любое время, они и будут беспокоить тебя в любое время, – сказал Вонвальт.

Стоял приятный, теплый вечер, мы расположились на террасе, что примыкала к Императорскому кабинету. На нас были свободные повседневные одежды, и мы наслаждались прекрасным вином. Мне вдруг вспомнилось, как я впервые увидела Императора. Он тогда предложил мне пьолскимского шестидесятилетней выдержки, словно для него это был сущий пустяк.

— Почему вы послушали меня? – спросила я после того, как мы почти час проговорили о битве.

Я ждала, что Вонвальт спросит, о чем это я, однако он прекрасно знал, что я имела в виду.

— В храме Немы, – промолвил он и окинул город задумчивым взором. Здесь, в этом крошечном оазисе над Совой, можно было сидеть, даже не догадываясь, что была какая-то битва.

— Да.

Вонвальт долго хранил молчание. Я показала ему Копье Вангрида, он осмотрел его и держал в руке на протяжении всего нашего разговора. Вонвальта тянуло к нему, как мотылька на огонь, но вещица, столь непримечательная и непостижимая, не поддавалась изучению. Он настоял, чтобы я держала Копье при себе, пока не решу, как лучше всего с ним поступить. В конце концов этот артефакт мог оказаться не в тех руках, и с его помощью можно было прорезать ткань пространства и попасть прямиком в священные измерения.

— Помнишь, что я сказал тебе в Зюденбурге?

— Что вы не образец для подражания, каким я вас считала? Этот разговор я никогда не забуду.

Вонвальт снова погрузился в молчание. Потом он сказал наконец:

— Так вот, наверное, я захотел стать таковым.

— Образцом для подражания?

— Чем-то близким к этому, – он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. – Думаю, я так… устал от того, что плохие люди побеждают. Не потому, что они правы, а потому, что безрассудны. Бесстыдны. И не только в Пограничье, или на востоке, или на северном побережье. Такие есть даже в Сенате, люди, которые говорят ужасные вещи, такие вещи, которых лет десять назад никто и не думал говорить, – он свел вместе указательный и большой пальцы и посмотрел мне в глаза. – Они пробуют воду. Сначала поступками, которые должны рассердить, затем оскорбить, и в конце концов – нарушить принципы. И ничего не происходит. Ничего не делается, чтобы остановить их. Мы же стоим на стороне добра, закона и порядка, верим, будто те, кто управляет обществом, должны подавать личный пример – и мы допускаем подобное. Мы так поглощены игрой в честность, приверженностью правилам, что парализуем себя. Я так устал от скверных людей. Наблюдать, как они пробуют, шаг за шагом испытывают границы в своих злодеяниях, а потом исправлять положение становится поздно. Это… все равно что сидеть на верхнем этаже горящего дома. Сначала ты чувствуешь запах дыма, потом ощущаешь жар пламени. К тому времени, как ты решаешь покинуть дом, все пути отрезаны, – он пожал плечами. – Я хотел бороться за хорошее, сделать хоть что-нибудь. Не ждать, пока дом сгорит, а взять ведро воды и начать… – Он вытянул обе руки, словно охватывал два воздушных шара, и его голос задрожал. – Бороться с огнем. И это было приятное чувство, Хелена. Приятно что-то сделать.