Книга Двери больше не нужны, страница 118 – Екатерина Соболь

Все версии нас – это мы. Беззаботные, несчастные, плохие, хорошие. В разные моменты жизни мы бываем и лучшей версией себя, и теми, кого презираем. И вот что я поняла точно: ни одну из них не стереть навсегда. Мы можем построить себя заново, но что-то остается в нас от старых версий.

У меня был против отца только один козырь: я знала его. В волшебном городе он постарался забыть о прошлом, но все версии его – это тоже он. Здесь он был всезнающим, сдержанным, готовым к любой игре, но я помнила вечер открытия первой двери: если разозлить отца, его гнев непредсказуем и страшен. И я успешно достучалась до этой версии, когда унизила его на радио и лишила артефактов.

Гудвин ненавидит, когда его обыгрывают. Даже маленького Антона он оставил в живых не из жалости. Тот отбросил его своим даром трюкача, не дал убить себя, и папа придумал ему наказание хуже, чем смерть: жить без матери, виня себя в ее падении. Он перепрятал коробку с ключами – мне не давало покоя, насколько бессмысленно-издевательским был этот жест. Гудвин молча говорил: «Я умнее тебя, щенок».

Быть не самым умным в комнате для папы мучение, а я определенно выставила его дураком: он не успел уйти, пока у него были артефакты, задержался из жадности, а теперь вынужден ждать конца света вместе со всеми, кого презирал и кем пользовался.

Отец втолкнул меня в комнату с такой силой, что я растянулась на полу. Я приподнялась на локтях – и вздрогнула: силуэты мебели угадывались на тех же местах, где я их помнила. Я сама выбрала место для нашей встречи, не сомневаясь, что оно прибавит мне эмоций, и все же я думала, мы встретимся во дворе, а не в этой квартире. Почему здесь ничего не изменилось? Кто здесь живет?

А потом все мысли вылетели у меня из головы, потому что отец сгреб меня за волосы и задрал мне голову, чтобы мы оказались лицом к лицу.

— Чего тебе надо? – прошипел он. – Уничтожить артефакты выхода – как умно! Не знал, что ты так можешь.

Я отвела взгляд от его искаженного лица, посмотрела вокруг. Даже наша пластиковая елка на месте. Все выглядит точно, как в тот вечер.

— Чей это дом?

— Мой. В этом мире он остался моим, просто вас троих тут не было. Наконец никто на нервы не действовал. К делу. Говори, что тебе надо.

— Ничего. – Я истерически рассмеялась. Поднялась на четвереньки, глядя на него, как зверь. – Какой ты… Смешной… Решил, я позвала тебя торговаться?

— Естественно, дорогая, – сквозь сжатые зубы выдавил папа. Я видела: гнев затмевает ему разум, прямо как в тот день. Ему хочется в глотку мне вцепиться, лишь бы я заткнулась и не мешала ему, оставила в покое. – Торговаться мы оба умеем. Поздравляю, ты в выгодной позиции. Говори.

— Ты вечно заманиваешь всех в свои ловушки, но сейчас я заманила тебя, папочка. – Я заглянула ему в глаза: пародия на взгляд любящей дочери. – Мы останемся тут, нашей счастливой семьей. До самого конца. – Я безумно смотрела на него, и ненависть начала набирать обороты. – Мы никуда не уходим.

По застывшей, будто забытой на лице улыбке отца я поняла: до него потихоньку доходит, что он просчитался. Что-то происходит, но он не понимает смысла.