Книга Двери больше не нужны, страница 105 – Екатерина Соболь

Иногда каждого побеждает его худшая версия – но лучшие версии присутствующих сейчас остались на работе до последнего. Я сосредоточилась, и все засияло синим. Почувствовала нити, из которых соткан мир. Они стали еще тоньше, почти рвались в руках. Я попыталась действовать так же осторожно, как в тот раз, когда создала прореху для себя. Но сейчас людей было слишком много, сосредоточиться сразу на пятерых не получалось, мысли путались. Так-так, надо что-то придумать…

Этот мир когда-то был соткан из боли и надежды, и сейчас надежды во мне осталось маловато. Но вот боль… Я огляделась. Нужно что-то острое. Я потянулась к руке Павла Сергеевича и стащила с нее часы. Кожа у него была холодная и влажная, как у лягушки. У застежки часов есть острая палочка, которую продевают в дырки браслета. Я приставила ее к ладони и сжала так, что боль отдалась во всем теле. Попыталась оставаться спокойной, чтобы не перестараться, потому что тогда я своим сознанием рвану нити слишком сильно. Бешеная дверь – это неаккуратный, порожденный вспышкой боли разрыв в реальности, а мне нужен хирургически точный разрез. Точнее, целых пять.

«Когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз», – сказал мне Юсуф. В детстве, когда я создала копии горожан, мне не нужно было стоять рядом с каждым из них, моего желания было достаточно. Дети верят в себя, пока взрослые не отнимут у них эту веру. Но та девочка, которая могла все, – по-прежнему часть меня, и я постаралась ей не мешать. Перебрала нити свободной рукой, но ничего не получалось.

И тогда я подумала: первым, что создала эта сила, придя ко мне пятнадцать лет назад, была дверь. Для сияния это привычная форма, оно повторяло ее тысячи раз, и вдруг сейчас я могу… Стараясь не чувствовать страха и гнева, я постаралась сделать в реальности небольшие разрывы, на этот раз придав им форму дверей. Понадобилось мучительное внутреннее усилие, чтобы превратить свое желание в действие, но в конце концов я всем телом ощутила: получилось.

Я открыла глаза. Вокруг сияли пять приоткрытых дверей – темно-синих, как грозовое небо, слабо мерцающих, очень тихих, пол под ними не дрожал. Каждая располагалась прямо напротив того, кому предназначалась. Все, кто был в хранилище, испуганно замерли, и я поднялась на ноги, что-то успокаивающе бормоча. Прошлась вдоль дверей. В проемах видны были искаженные синим сиянием, размытые копии присутствующих. Вторая Белла суетилась у плиты, второй Павел Сергеевич лежал, уткнувшись в телефон. Вова вел машину. Женщина печатала на компьютере. Иван стоял под душем – естественно, голый.

— Один шаг вперед, – тихо сказала я. – Посмотрите в глаза своему оригиналу, когда он заметит вас, и коснитесь его руки. Единственный, кто может спасти вам жизнь, это он, то есть вы. Старайтесь делать все с любовью. Вероятно, трюк как раз в ней, понятия не имею. Вова, аккуратно, вы за рулем. Не бойтесь. Может, еще увидимся.

Дышать стало совсем тяжело, у меня кружилась голова, об остальных и говорить нечего. Они так устали бороться за каждый вдох, что призрачная надежда на спасение, похоже, привлекла даже Вову.

Белла глянула на меня, и я прощально подняла руку. Она первой сделала шаг за дверь, следом Павел Сергеевич и остальные. Я увидела, как все пять оригиналов глубоко вдохнули, как Вадик, когда две его версии соединились. Больше ничего рассмотреть я не успела – мне стало нечем дышать, я потеряла сосредоточенность, и двери растаяли как дым.