Книга Алые небеса. Книга 1, страница 29 – Чжон Ынгволь

— Что бы мне написать?..

Она хотела оставить свое прозвище – «Хон Банди»^[19], но это было невозможно: для такого слова нет подходящего иероглифа. Поэтому единственное, что ей под силу было написать, – это свое настоящее имя. Девушка попыталась придумать, чем бы его заменить, но в голову совсем ничего не приходило. Поэтому на широкой манжете одежды юноши она записала три иероглифа – имя, которым назвал ее отец.

— Это мое имя. Но я написала его не потому, что хочу, как Хынбу, получить от вас тыкву^[20] взамен. Раз уж я спасла вашу жизнь… или не жизнь?.. В общем, уважаемый небожитель, вы должны хотя бы знать имя человека, который о вас позаботился. – Она открыла дверь и в последний раз взглянула на Ха Рама, прежде чем окончательно уйти. – Подождите немного! Я только возьму мед и вернусь к вам!

Еще недолго поколебавшись, она наконец вышла из дома.

Все в этом мире работает по одному принципу: когда ты смотришь, все вокруг затихает, но стоит лишь отвести взгляд – и цветы расцветают, луна пробивается сквозь облака, а воробей залетает в гнездо. И в этот раз все сработало, как всегда: стоило Хон уйти, как Ха Рам наконец открыл глаза.

Она стояла у гигантского дерева и смотрела на ворота. Если бы ей только удалось пересечь двор и зайти за них, она бы достигла цели. Девица Хон держала в руках маленький горшочек с медом, плотно завернутый в ткань. Она взяла его из стенного шкафа наставника. Это не было воровством в чистом виде, хотя Хон и забрала горшок без спроса. Она могла бы рассказать о случившемся и попросить разрешения, если бы все это время честно оставалась в «Пэк Ю». Но Хон слишком плохо себя вела. Если ее сейчас поймают, то обязательно отругают и сильно задержат, и тогда можно будет даже не мечтать о том, чтобы свободно выходить наружу.

Двор был пустым, даже муравьев не видно. Теперь у нее есть шанс! Но голос откуда-то сзади вдруг остановил ее:

— Боже мой! Что это за попрошайка?

Произношение с настолько идеальным ханянским акцентом, что каждая клеточка тела трепещет. Вот беда… это Кён Джудэк!

— Я слышала от других, что наша Хон разгуливает в образе нищенки, но даже не думала, что мне доведется увидеть это собственными глазами. Ты ведь возвращалась сюда в день зимнего солнцестояния? Я тогда уходила домой.

Девушка ничего не ответила. Только сильнее обняла горшок с медом. Ее взгляд все так же был прикован к воротам.

— Повернись и посмотри на меня. Ты же не выйдешь снова в таком виде? Только не сейчас, когда я здесь.

Ворота в глазах Хон удалялись все дальше, уносимые голосом Кён Джудэк. «Только не сейчас, когда я здесь» – значит, она ни в коем случае ее просто так не отпустит, эта женщина действительно способна на подобное. Бесполезно было пытаться бежать, ведь Хон – все равно что блоха на фоне Кён Джудэк. Но сдаваться она категорически не хотела: нужно было отнести этот мед больному. Во что бы то ни стало.

Не успела девушка подумать об этом, как услышала певучий голос экономки:

— Стой на месте, иначе я тебя раздавлю.

Проигнорировав угрозу, Хон попыталась убежать, но прежде, чем это произошло, Кён схватила ее за загривок. На фоне этой женщины она действительно была всего лишь блохой.

— Ой, что это? Неужели горшок с медом?

Девушка посмотрела на экономку, но из-за того, что ее держали за шиворот, обернуться получилось только наполовину. Руки Джудэк – той, кто отвечала за все внутренние и внешние дела «Пэк Ю», – были сильнее, крупнее и мускулистее рук большинства мужчин. Невозможно было вырваться из ее лапищ. Оставалось только слезно умолять: