Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 19 – Stonegriffin

Палулукан, увидев, что добыча не только не бежит, но и бросает вызов, мгновенно преобразился из неторопливого уверенного хищника в размытую чёрную молнию. Он рванул вперёд не по прямой, а зигзагом, и его шесть конечностей позволяли менять направление почти без потери скорости — так двигались демоны-разрушители в атаке, непредсказуемые и смертоносные.

Иллидан не пытался убежать — это было бы бессмысленно против существа, явно превосходящего его в скорости. Вместо этого он отскочил в сторону в последний возможный миг, полагаясь на рефлексы нового тела и на тот поток информации, который хлынул от хвоста, помогавшего предугадать направление рывка. Он почувствовал, как ветер от проносящегося тела ударил ему в лицо, а серповидный коготь чиркнул по его боку, оставляя на коже длинную неглубокую царапину, которая тут же вспыхнула острой, чистой болью.

Знакомая боль. Честная боль. Боль, которая говорила, что он жив и что противник реален.

Иллидан позволил своим губам растянуться в оскале, который сторонний наблюдатель мог бы принять за улыбку. Это был его первый настоящий бой в этом теле, и кровь — его собственная кровь — делала его реальным.

Он не побежал прочь, но начал отступать, заманивая зверя не к группе охотников, застывших на краю поляны, а к центру, к месту, где из земли торчали массивные переплетённые корни древнего дерева, создавая естественный лабиринт из укрытий и препятствий. Он использовал каждое укрытие, каждую неровность почвы, каждый выступ, за который можно было зацепиться. Его новая ловкость поражала даже его самого — он прыгал с корня на корень, скользил под низко нависающими ветвями, его хвост помогал сохранять баланс в пируэтах, которые были бы невозможны для его прежнего, более тяжёлого тела. Это напоминало ему давние сражения с сатирами в лесах Фераласа — те тоже были быстры и ловки, но предсказуемы в своей звериной ярости.

Однако палулукан оказался умнее любого сатира, которого Иллидан когда-либо встречал. Зверь не лез напролом, не тратил силы на бессмысленные рывки. Он пытался зайти с фланга, отрезать пути к отступлению, использовал свою пару вспомогательных лап, чтобы хвататься за корни и менять угол атаки в прыжке. Его зелёные глаза, горящие холодным расчётливым светом, следили за каждым движением Иллидана с тем пугающим вниманием, которое говорило о том, что зверь не просто охотился — он учился, вычисляя схему движения своей жертвы.

Один из таких манёвров едва не стал роковым. Палулукан сделал вид, что атакует спереди, заставив Иллидана отпрыгнуть влево, а затем внезапно оттолкнулся задними лапами от ствола дерева и, перевернувшись в воздухе с невероятной для такой массы грацией, нанёс удар хвостом сверху. Костяной шип, который Иллидан недооценил, пробил ему плечо насквозь, зацепившись за мышцу и на мгновение пригвоздив его к месту.

Боль — острая, жгучая, ослепляющая — пронзила его от плеча до кончиков пальцев. Он сжал зубы, подавляя крик, и рванулся в сторону, оставляя клочья собственной плоти на шипе. Кровь, тёплая и липкая, хлынула по его синей коже, заливая грудь и руку.

На краю поляны кто-то вскрикнул — судя по голосу, Лала'ти, — и этот крик был полон того материнского ужаса, который не знает ни разума, ни осторожности. Олоэйктин что-то кричал, возможно, приказы, возможно, призывы к другим охотникам вмешаться, но Иллидан уже не слышал слов. Весь мир сузился до него и зверя, до двух хищников на поляне, один из которых должен был проиграть.