Книга Вор Мертвого города. Том 2, страница 77 – Андрей Глухарёв

Говорят, что самый опасный участок любого ограбления — это не взлом замка и не обход стражи. Это путь назад. Когда карманы оттягивает добыча, а в крови остывает адреналин, оставляя липкий пот и дрожь в коленях, вор начинает совершать ошибки. Разум шепчет, что худшее позади. Тело требует отдыха. Именно в этот момент натянутая струна рвётся.

Я подтягивал себя по верёвке Харгрима, болтаясь на тридцатифутовой высоте, и чувствовал, как эта самая струна внутри меня опасно вибрирует. Плечи горели так, словно под кожу залили кипящую смолу. Пальцы в изодранных кожаных перчатках сводило судорогой при каждом перехвате. Я лез на чистом упрямстве, тяжело и со свистом втягивая сквозь стиснутые зубы отравленный пеплом воздух Эре-Нергала. За пазухой, обжигая рёбра замогильным холодом, лежала завёрнутая в тряпицу ониксовая плитка. Тяжёлая, как смертный грех.

Подо мной, растворяясь в сером тумане, абсолютно беззвучно скользил Молчун. Я не смотрел вниз, но затылком чувствовал его ровный размеренный подъём. Ни судорожных вздохов, ни шороха сапог о камень. Он поднимался по отвесной стене так же непринуждённо, как столичный аристократ поднимается по парадной лестнице особняка. Эта нечеловеческая неутомимость раздражала меня сейчас сильнее, чем рой плотоядных гулей. Она напоминала о собственной слабости. О том, что я всего лишь кусок мяса, которого можно измотать, сломать и оставить гнить в пыли. Как Даррена.

Я отогнал мысль о бывшем командире, спрятав её в самый тёмный угол разума, куда не проникает свет. Эмоции — непозволительная роскошь. Скорбеть будем потом, если выберемся. Сейчас нужно просто перекинуть ногу через подоконник.

Пальцы наконец нащупали выщербленный край окна Башни Бальзамировщиков. Я подтянулся, стиснув челюсти так, что скрипнули зубы, перевалил тело через каменный подоконник и буквально ввалился внутрь, в спасительный полумрак. Сапоги коснулись пола. Я качнулся вперёд — восстановить равновесие, освободить место поднимающемуся следом Молчуну. Разум плыл от усталости, глаза ещё не привыкли к густой тени башни после серого уличного марева. Я сделал широкий неуверенный шаг.

Носок правого сапога зацепил что-то тонкое и упругое. Едва ощутимое сопротивление на уровне щиколотки.

Мое чутье, натренированное на ловушки гильдейских сокровищниц, подало сигнал тревоги с запозданием в долю секунды. Слишком поздно.

Тонкая нить — судя по звуку, скрученная из высушенных жил — лопнула с сухим мерзким щелчком. И тут же во мраке древней бальзамировочной разверзся локальный филиал Бездны.

Сверху, с балки, с пронзительным металлическим визгом сорвался тяжёлый ржавый крюк для подвешивания туш. Он рухнул вниз, увлекая за собой гирлянду медных сточных чаш, нанизанных на кусок гнилой верёвки. Чаши грохнулись на каменный пол с таким омерзительным раскатистым лязгом, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки. Но это был лишь первый акт. Ударившись о пол, крюк выдернул деревянный клин из-под наклонённого каменного стола. Столешница рухнула, и с неё, как водопад, посыпалась гора высушенных человеческих костей, черепов и пустых колб.

Бряк. Лязг. Звон. Оглушительный хруст перемалываемых костей.

В вековой тишине башни это прозвучало громче залпа осадных орудий. Эхо заметалось под сводами, усиливаясь и множась.