Книга Вор Мертвого города. Том 2, страница 100 – Андрей Глухарёв

— «Второй владыка…» — Лира повысила голос, перекрывая его ворчание. — «…Второй утратил память о живых. На третий год ношения Венца он перестал узнавать сыновей и жену. Но часами говорил со стенами, называя по именам тех, кто никогда не рождался в этом мире. Помнил в деталях лица демонов нижних планов и рисовал их кровью на полах тронного зала. Третий…»

Она запнулась. Сглотнула — и в зеленоватом свете гномьего фонаря я увидел, как на её виске блеснула капля пота.

— Третий просто сел. — Голос упал до шелеста. — «Однажды он сел в резное кресло у окна и больше не поднялся. Глаза его были открыты. Грудь вздымалась. Сердце гнало кровь по венам. Но внутри не осталось никого. Он стал пустым сосудом, ожидающим, когда Хозяин наполнит его своей волей».

В зале повисла пауза. Ветер выл в щелях башни — будто подыгрывал.

Харгрим почесал затылок, сдвинув шлем набекрень. Весь его скепсис испарился, сменившись угрюмым, тяжёлым недоумением живого существа, которое столкнулось с непостижимой чужой глупостью.

— Я одного не пойму, — проскрипел гном, глядя на оникс так, словно тот мог его укусить. — Вы, люди… вы же вроде не совсем тупые. Зачем вы вечно тянете руки к вещам, на которых прямым текстом написано «не трогать»? Причём написано не где-то там, а вот здесь, на камне. У вас что, инстинкт самосохранения атрофировался вместе с нормальной растительностью на лице?

— Это власть, Харгрим, — тихо, но жёстко ответил я, не отрывая взгляда от оникса. — Власть и страх смерти. Ради этого люди готовы жрать битое стекло, надеясь, что переварится.

Их перепалка понемногу стихла. Воздух в бальзамировочной стал плотным, как перед грозой. Я видел, как меняется лицо Лиры — академический интерес вытеснял страх. Харгрим, читавший через её плечо, тоже перестал сопеть. Кустистые брови сошлись в одну линию.

Архитектор Эль-Карнах не был дураком. И свои записи он оставил не для того, чтобы потомки пожалели безумных Жемчужных Королей. Он оставил предупреждение, чтобы защитить тех, кто будет после него. В конце текста речь шла уже не о королях. Не о тех, кто правил Эре-Нергалом, и не о ритуалах Бездны. Текст описывал саму суть проклятия. И она заключалась не в факте ношения короны.

— «Проклятие не ждёт возложения на чело», — перевела Лира, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — «Оно в самом прикосновении. Венец не мёртв. Венец голоден. Любой, кто возьмёт его в руки, оставит на металле отпечаток своей сути. А взамен Венец оставит что-то от себя. Он помнит каждого, кто его держал. Всю их боль. Всё их безумие. И щедро делится этим с новым носителем. Кожа к металлу — и дверь открыта».

Лира умолкла. Последние слова растворились в пыльном воздухе.

Она медленно убрала руки от оникса — словно камень вдруг раскалился. Спрятала ладони в рукава мантии. Харгрим шумно выдохнул через нос, снял медные очки и принялся тереть их об кончик бороды, хотя никакой нужды в этом не было.

Потом они оба посмотрели на меня.

Я стоял, опираясь бедром о холодный стол, скрестив руки на груди, и этот взгляд ощущал почти кожей. Понимал, почему они молчат. Понимал, почему именно на меня смотрят с такой странной смесью вины, жалости и облегчения.

В нашей маленькой, отчаянной компании именно я был вором.

Лира читает знаки. Харгрим ломает стены. Крэг машет секирой. Молчун присматривает за каждым из нас. А я — тот, кто берёт вещи. Вскрыть тайник, обойти ловушки, протянуть руку во мрак и вытащить оттуда нужный предмет. Они поняли это в тот самый момент, когда перевели последнюю строчку. Корону нельзя подцепить палкой. Её придётся взять. И брать её буду я.