Книга Печать безумных. Пророчество, страница 186 – Екатерина Гичко

Ещё и до конца не отпускало охватившее его ранее в библиотеке подозрение. Нет, реакция Ирреса была столь красноречива, что Риш ничуть не усомнился в искренности духа. Но само подозрение… нет, уже не подозрение, а просто представление, что такое могло быть, отравляло ему настроение, вызывало тревогу и бередило сомнения.

До сегодняшней ночи Узээриш пребывал в полной уверенности, что был у Лирки первым. Украл девичью честь. И вот только сегодня осознал, что у него ни единого подтверждения, кроме собственной уверенности, на этот счёт. Воспоминания заёмные, сама Лирка говорила о ночи неохотно, и совершенно непонятно, где она говорит правду, где умалчивает и, может, даже привирает. Не каждая женщина захочет признаться, что кто-то надругался над её телом. Лишний раз вспоминать не захочет, да и общество прежде всего судит женщину — или не судит, но так сочувствует, будто болеет она проказой и вот-вот должна умереть. Даже не должна, обязана. Ложь бы была понятна и объяснима. Ещё и Ханён — переменчивая химера, как эта дрянь Деший. Сперва-то Риш списал зверя мальчика на наследство самой Лирки: кто знает, что там у этих северных в крови намешано? Те же Шиндые в родстве с химерами замечены не были. А тут такое простое, ясное, но жуткое предположение, и Риш осознал, что он вполне мог ошибаться в некоторых своих предположениях.

Хорошо, что подозрения не оправдались.

Но отпускать Узээриша они не спешили. Точнее, не спешила отпускать тревога, вызванная подозрениями. Что бы там ни говорил Иррес, но Лиркина несокрушимость исключительно внешняя. Риш видел её воспоминания, чувствовал её эмоции и знал: внутри она совсем хрустальная. Отбиться от насильника Лирка могла, но неприятные воспоминания не забылись бы и продолжили мучить её.

А ведь на приграничных заставах так много всякого дерьма служит…

Ришу остро захотелось допытаться у Лирки, как она жила эти годы. Но вряд ли упёртая магичка расскажет что-то связное. Можно ли как-то выманить подселенца и устроить небольшой приватный разговор? Всё же беседа должна заинтересовать Лиркиных «соседей», вряд ли они были в восторге, если к ней кто-то приставал. А вообще служба в окружении мужчин… Действительно, что ли, перевести её в военный архив? Так в отставку подаст. А может, и пусть подаёт?

Стража распахнула перед хайнесом и его дядей дверь камеры, и те, склонив головы, прошли внутрь.

— И почему здесь потолки такие низкие? — Риш раздражённо осмотрелся, отметив, что стула для его сиятельной особы нет. У дальней стены валялись только охапка соломы да подстилка…

Оценив чистоту каменного пола, хайнес со вздохом присел на корточки и устало воззрился на преступника, пойманного в закрытом фонде и теперь сидящего на подстилке.

— Неслабо тебя отделали, — без сочувствия оценил Сильнейший.

Вор мрачно на него посмотрел. Роста он оказался невысокого, но тело имел крепкое, хорошо сбитое. Длинные рыжие волосы были убраны в растрепавшийся куколь. Глубоко посаженные глаза светились в полумраке зелёным сильнее, чем обычно у оборотней, да и на оборотня он что-то не очень походил. Лицо скуластое, черты резковаты, а горбатый нос сидел слегка криво. Но тут неясно, от природы он такой или подселенец постарался. Под правым глазом наливался синяк, кожа покраснела крапинами, будто на неё искры от костра попали, а левая рука была бережно прижата к груди. Больше всего Риша заинтересовали малость заострённые уши и смутно блестевшая в отвороте рубашки чешуя. Среди оборотней он подобного не встречал.