Книга Салейские хроники, страница 209 – Екатерина Гичко

Вот каким было первое ощущение настоящей свободы.

Испепеляющим.

Очнулась Зиярелла за пределами общины в компании незнакомых оборотней, которых точно не видела среди охранников. Гнев ушёл, оставив после себя боль во всём теле, сухость во рту и ощущение полнейшей разбитости. Тогда она решила, что разгневанный старейшина отдал её на потеху ошивающимся в округе хаггаресам, и горько расплакалась, испугавшись за свою судьбу.

А судьба резко переменилась.

Столь резко, что сложно было поверить, что это не сон. Казалось бы, неизменный мир вдруг преобразился, пошёл трещинами как яичная скорлупа, и открылся мир новый, свежий, ступить в который было страшно, несмотря на открывшийся манящий вид. Но Зиярелла ступила бесстрашно. В отличие от многих в общине, она знала, что ничего хорошего в старой жизни её не ждёт. Будущее неясно, но эта неопределённость давала надежду на лучшее. И она без оглядки на мнение отца и общины ступила в новый мир. Яркий. Свободный. Пугающий.

Возвращение госпожи Падубы изменило всё. И она продолжала менять старую, закостеневшую жизнь без всякой жалости, порой ломая, разбивая окаменевшие устои. Она привела с собой силу, с которой пришлось считаться не только общине, но и хаггаресам. Воистину невероятно, на что может быть способна женщина! Зиярелла ведь помнила, какой была госпожа. Злой и дикой девчонкой, которая только и умела, что своевольничать. Госпоже не хватало ни сил, ни ума, чтобы что-то действительно изменить. Но вернулась она уже другой. Стала сильнее, умнее, а дикость, больше похожая на звериный страх, сменилась хищной острозубостью. Она больше не отвергала всё на свете, не противилась всему, чему только могла противиться. Стала податливее, терпеливее, как выжидающая в засаде пума, а иногда и покорнее.

Стала гибкой, изменчивой, как пробирающаяся меж горных хребтов река. И наполнилась силой и умом.

Сложно было поверить, что возможно так перемениться. Но Зиярелла ощущала, что переменилась и сама. Ей чудилось, что она попала в очень долгий, долгий сон. Прекрасный и манящий. Её дочери вновь были с ней, она каждую ночь засыпала в обнимку с малышкой Риза̀йей и с безмолвной жадностью слушала всё-всё, что рассказывала младшенькая дочь о времени, проведённом с Благословлённой на одиночество. Ризайя иногда забывалась и называла Ярвиделлу мамой, но Зиярелла душила вскидывавшуюся ревность. Её малышке наверняка было тяжелее, чем старшим сёстрам. Они-то понимали, что происходит и почему матери больше нет рядом, а она нет. Спасибо богам… Нет, спасибо Ярвиделле за то, что Ризайя жива, здорова и так энергична.

Жизнь засияла сильнее, чем когда-либо. Зиярелла даже порой чувствовала себя ослепшей от собственного счастья. Она вновь могла заботиться о дочерях. Она — впервые в жизни — могла не думать, что скажут о ней в общине, как отреагирует отец и не попадёт ли она в немилость к старейшине. Казалось, что все невзгоды остались позади. Нет, она заставляла себя раз за разом вспоминать, что впереди новая, совершенно неизвестная жизнь, которая наверняка будет ужасно сложна, но тревога не хотела просыпаться в её душе. После всех пережитых лишений ей казалось, что она может справиться почти со всем. Неясное будущее манило и пугало никогда не ведомой ей свободой.