Книга Гостевой дом сударыни Бережной, страница 5 – Вивьен Ламур

Я смутно помнила, что растение завезли с испанского побережья и высадили в Никитском ботаническом саду, а потом уже, через много лет, лавандовые поля стали гордостью полуострова. В 1905 году достать такой букетик было непросто. Доктор постарался. И мысль о том, что он думал о Вере, в чьём теле я теперь находилась, неожиданно согрела.

Поймала себя на этом и удивилась. Чужая память, чужие чувства просачивались в меня, как вода сквозь трещины в стене. Или это были мои собственные?

В коридоре снова послышались шаги. Быстрые, уверенные, хозяйские.

Дверь отворилась без стука, и Агаша вошла с подносом в руках.

Комната сразу наполнилась запахом горячего, наваристого бульона. Желудок болезненно сжался, и я с удивлением поняла, что хочу есть. Не просто хочу, а готова наброситься на эту чашку и не остановлюсь, пока не выпью до дна.

Агаша поставила поднос на столик.

— Вот, бульон, как доктор велел. Слабеньким сначала надо, а то желудок не примет.

Она помогла мне устроиться повыше, подложила под спину подушку, поправила простыню. Всё это машинально, не глядя, как делают люди, привыкшие ухаживать за больными.

Я протянула руки к чашке и взяла её. Пальцы обожгло, но я не выпустила. Боль от горячего стекла была почти приятной, она перебивала ту, внутреннюю, что сверлила виски.

Осторожно отпила глоток.

Бульон оказался густым, золотистым, с кусочками моркови и петрушки. Горячо. Вкусно. Тепло разливалось по пищеводу, по желудку, по всему телу, и вместе с ним возвращались силы: медленно, по капле, но я чувствовала это.

Агаша села на стул, сложила руки на коленях и смотрела, как я пью. В её глазах была тревога, но довольная, как у наседки, которая увидела, что её цыплёнок встал на ноги.

— Вы, Вера Ивановна, главное, поправляйтесь, — сказала она. — А то ведь что б мы без вас делали? Дом-то на вас один остался. Вы у Петра Сергеевича единственная наследница. Ни жены у него, ни детей своих. Если бы с вами что случилось, кто бы тут хозяйничал?

Я слушала и запоминала каждое слово. Единственная наследница. Дом теперь мой. Не дядин, не чей-то ещё, а мой. В прямом смысле, моя собственность, моя земля, моя крыша над головой.

— А что делать с ним? — спросила я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, как будто я просто поддерживаю разговор. — Дядя Пётр ведь давно гостей не принимал?

— Давно, — вздохнула Агаша. — Как заболел, так и запустело всё. А раньше-то как было!

Она оживилась, заговорила быстрее, и в её голосе зазвучала ностальгия.

— Летом полный дом. Из Симферополя приезжали, из Одессы, из самой Москвы бывали. Господа хорошие, культурные. Я тогда и не знала устали. С утра до вечера на кухне: то суп, то жаркое, то пироги. Пётр Сергеевич любил, чтобы всё было как у людей. Он гостей уважал, старался. И они к нему ехали, охотно ехали.

Я смотрела на Агашу и видела, как она улыбается воспоминаниям. Наверное, это было лучшее время в её жизни: когда дом гудел, работа кипела, а она была нужна, важна, незаменима.

— А доктор Ветров? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как бы между прочим. — Он давно здесь живёт?

— Давно. Года три, как купил дом у Серебряковых. Тоже из разночинцев, а образование получил хорошее. Говорят, в университете учился. Толковый врач, — Агаша чуть понизила голос, будто собиралась сообщить секрет. — И заботливый. Холостяк, между прочим.