Книга Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя, страница 17 – Анна Каляда

Я накинула халат и, ещё толком не проснувшись, спустилась по винтовой лестнице. Лавка встретила меня тишиной и тусклым утренним светом, пробивающимся сквозь витрину. За стеклом уже сновали ранние торговцы, но на Рыночной улице было ещё относительно тихо — тот редкий час, когда даже зеленщик не орёт, а только лениво раскладывает товар.

На коврике у двери лежал сложенный листок бумаги, придавленный маленьким камнем. Я наклонилась, подняла его и узнала почерк ещё до того, как прочитала первую строчку: чёткий, почти канцелярский. Рас.

«Лирена,

Вынужден уехать в Арден-холл на пару дней. Семейные дела, которые нельзя отложить. Если не вернусь раньше — пришлю Кёртиса. Он в курсе расследования, можете на него положиться. Дневник Инары и записку „Твоего друга“ пока держите у себя.

Возвращаюсь при первой возможности.

Рас.»

Я перечитала записку дважды. Потом ещё раз. «Семейные дела, которые нельзя отложить». Интересно, у главы рода Арденов вообще бывают дела, которые можно отложить?

— Ну вот, — сказала я вслух, обращаясь к метёлке. — Твой любимый дознаватель уехал. Теперь придётся самой развлекаться.

Метёлка промолчала, но я заметила, что искры на её прутьях сегодня были какого-то бледного, почти грустного оттенка. Или мне просто показалось.

Я вздохнула и оглядела лавку. Если ближайшие пару дней я буду предоставлена самой себе, то глупо сидеть и ждать. У любого артефактора есть золотое правило: когда жизнь подбрасывает неопределённость — займи руки. А у меня как раз скопилось столько дел, что хватило бы на неделю вперёд.

Первым пунктом шёл фасад. Вывеска «Неспокойные артефакты от Эм» хоть и была мне дорога как память о бабушке, но краска на ней облупилась ещё в позапрошлом году, а деревянные буквы потрескались так, что слово «неспокойные» читалось скорее как «неспо… йные». Я давно собиралась освежить фасад, и сегодняшний день, когда никаких мёртвых домов и дознавателей на горизонте, подходил для этого идеально.

Я оделась, перекусила остатками Роззиного пирога и отправилась в лавку красок на соседней улице.

Лавка господина Тиббла пахла скипидаром, лаком и чем-то ещё — кажется, самим временем. Старик Тиббл держал её уже лет сорок и знал о красках всё, что только можно знать.

— Госпожа Эм! — просиял он, увидев меня. — Давненько вы ко мне не заглядывали! Опять вывеску подновлять?

— Она самая, — я кивнула. — Мне бы краску для дерева, синюю и белую. И лак заодно.

— Синяя и белая — это мы мигом, — он засуетился среди полок. — А лак берите матовый, глянцевый на солнце бликует, клиентов слепит.

Через полчаса я вышла из лавки с увесистым свёртком и чувством, что день начинается правильно. Дома я переоделась в старый рабочий фартук, который не жалко было испачкать, вытащила стремянку и принялась за работу.

Красить вывеску на высоте, балансируя на верхней ступеньке, было тем ещё развлечением. Я как раз докрашивала букву «М», когда снизу раздался голос:

— Госпожа Эм, вы там не упадёте?

Я опустила кисть и посмотрела вниз. У стремянки стояла пожилая дама в элегантной шляпке с вуалью — из тех клиенток, что приходят с Верхнего города и всегда выглядят так, будто случайно забрели не в тот район.

— Не упаду, — заверила я. — Я на этой стремянке уже четыре года стою. Она меня знает.