Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 86 – Нина Георге

Косуля крикнула еще раз, протяжно и отчаянно, и затихла. Потом скрылась под водой.

— О боже!.. Нет! Нет!.. — прошептал Макс.

Косуля вновь всплыла, голова ее была под водой, передние ноги подрагивали.

Светило солнце, мошкара плясала в воздухе, а где-то в чаще квохтала птица. Тело косули медленно повернулось в воде вокруг собственной оси.

Макс, с мокрым от слез лицом, соскользнул в воду и поплыл на другой берег.

Жан и Сальваторе молча смотрели, как он тащил за собой безжизненное тело. Подплыв к ним, он с неожиданной силой рывком приподнял узкое мокрое тело, так что Эгаре смог ухватить его и неимоверным усилием вытащил наверх.

Косуля пахла морской водой (близость устья), лесом и чужим, старым миром, оставшимся за пределами городов. Мокрая шерсть была жесткой, как щетка. Эгаре положил косулю на нагретую солнцем землю и, держа ее голову на коленях, втайне надеялся, что вот-вот произойдет чудо и косуля встрепенется, неловко встанет на подгибающиеся ножки и убежит в чащу.

Он гладил ее грудь, спину, голову, словно эти прикосновения могли разрушить чары смерти. Он чувствовал последние остатки тепла, уходящего из этого тела.

— Пожалуйста!.. — молил он шепотом. — Пожалуйста!

Коричневые, теперь уже матовые, погасшие глаза косули смотрели куда-то в сторону.

Макс перевернулся на спину и неподвижно лежал на воде, широко расставив руки.

Кунео стоял на палубе, закрыв лицо руками.

Все трое избегали смотреть в глаза друг другу.

Они в молчании плыли на юг по боковому каналу Луары, через Бургундию, под мощными готическими сводами вековых деревьев, осенявших канал. Некоторые виноградники казались бесконечными, тянулись чуть ли не до самого горизонта. Все утопало в цветах, даже шлюзы и мосты.

Они молча ели, молча продавали книги на пристанях и старались избегать друг друга. Вечерами они читали, рассевшись по своим углам, подальше друг от друга. Кошки растерянно бродили от одного к другому. Но даже они не могли вырвать их из этой добровольной самоизоляции. Ни их ласки, ни настойчиво-вопросительные взгляды, ни мяуканье не находили отклика.

Гибель косули разрушила триединый мужской союз. Теперь они опять порознь дрейфовали сквозь время, холод одиночества и тоску.

Жан долго сидел над разлинованной тетрадью своей будущей энциклопедии чувств, глядя невидящим взором в окно и не замечая, как небо сначала разгорается всеми цветами радуги, а потом медленно гаснет. Он словно искал и не находил брода в вязком потоке своих невнятных мыслей.

На следующий день вечером они прошли Невер и после короткой, но острой дискуссии («А почему не в Невере? Можно было бы продать пару книг». — «В Невере и без нас есть где купить книги, зато негде купить солярки»), уже перед самым закрытием шлюза, причалили к берегу неподалеку от деревушки Апремон-сюр-Алье, спрятавшейся между излучин Алье. У Кунео там были знакомые, семья скульптора, жившая в доме на отшибе между рекой и деревней.

А отсюда, из «сада Франции», уже рукой подать до Дигуэна и ответвления к Центральному каналу, по которому они пойдут в сторону Роны и придут в Кюизери-сюр-Сей, книжный город на реке Сей, заявил Кунео.

Кафка и Линдгрен улизнули в прибрежный лесок поохотиться. Вскоре оттуда послышался возмущенный птичий гвалт.

Когда они втроем пошли по деревне, у Жана появилось ощущение, будто они попали в XV век.