Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 81 – Нина Георге

— Обалдеть — сколько звезд… — пробормотал Кунео заплетающимся языком.

— Наверное, мы летим прямо на небо, — сказал Макс. — Земля — это диск, понимаете?

— Или пицца-салями, — икнув, прибавил Кунео.

Они с Максом расхохотались. Их хохот вспорол речную тишину гулкими раскатами, насмерть перепугав зайчат в зарослях, которые с бешено бьющимися сердцами еще глубже втиснулись в свои гнезда.

Жан кожей ощутил ночную росу. Он не смеялся. Толщи колыхавшегося над ним воздушного моря, казалось, придавили и обездвижили его грудную клетку.

— А какая она была, эта женщина, которую ты ищешь, Кунео? — спросил Макс, когда они успокоились.

— Красивая. Молодая. И очень загорелая, — ответил Кунео.

Он помолчал несколько секунд.

— Вся, по самое… ну, ты понимаешь, по самое что… А там у нее кожа была белая, как сливочный крем. — Он вздохнул: — И такая же сладкая…

Над ними время от времени вспыхивали и гасли, перечеркнув черное небо, метеориты.

— Глупости любви — самые прекрасные глупости. Вот только платить за них приходится дороже всего… — прошептал Кунео и натянул одеяло до самого подбородка. — Хоть за большие, хоть за маленькие. — Он опять вздохнул: — Это была всего одна ночь. Виветт была тогда помолвлена. Но, как выяснилось, она только казалась недоступной для мужчин, особенно для таких, как я.

— Иностранцев? — спросил Макс.

— Нет, Массимо, это для нее была не проблема. Главное, что я не речник — вот что было табу. — Кунео сделал еще одну затяжку и пустил самокрутку дальше по кругу. — Виветт обрушилась на меня, как лихорадка, и меня до сих пор трясет. Как подумаю о ней, кровь закипает в жилах. Она смотрит на меня из каждой тени, из каждого солнечного блика на воде. Я мечтаю о ней, а дней, которые мы могли бы провести с ней вместе, остается все меньше.

— Я чувствую себя с вами каким-то дряхлым, засушенным старцем! — воскликнул вдруг Макс. — Все эти ваши бурные страсти!.. Один двадцать лет ищет свою подружку, с которой провел всего одну ночь, другой бросает все и несется сломя голову куда-то, чтобы…

Макс замолчал.

Эта пауза вызвала на периферии замутненного сознания Жана какую-то микроскопическую вспышку, какой-то смутный вопрос. Что там Макс только что недосказал? Но тот уже продолжал говорить, и Жан через секунду забыл это ощущение.

— Я не знаю, чего мне хотеть. Я никогда не был так влюблен. Я всегда видел, прежде всего, их… недостатки. Одна была хорошенькая, но свысока смотрела на тех, кто зарабатывает меньше, чем ее отец. Другая была очень мила, но любая шутка доходила до нее как до жирафа. Третья была потрясающе красива, но, раздеваясь, почему-то горько плакала, не знаю почему… И я, вместо того чтобы спать с ней, напялил на нее свой самый огромный пуловер и всю ночь держал ее в объятиях. Этих женщин медом не корми, а подавай им телячьи нежности! Баюкай ее всю ночь, свернувшись вместе с ней калачиком, и получай за это затекшую руку и лопающийся мочевой пузырь!

Эгаре сделал еще одну затяжку.

— Массимо, твоя принцесса тоже уже где-нибудь родилась, — убежденно сказал Кунео.

— Может, и родилась, но где она?.. — воскликнул Макс.

— Может, ты уже на пути к ней, только еще не знаешь этого… — прошептал Эгаре.

Так было и у них с Манон. Он ехал из Марселя и сел в то утро в поезд, даже не подозревая, что через полчаса встретит женщину, которая изменит всю его жизнь, разрушит все опоры, на которых эта жизнь стояла. Ему было двадцать четыре года, почти столько же, сколько Максу. Их роман с Манон продолжался всего пять лет, и тайные встречи их были нечасты, и за эти считаные дни и часы он заплатил двадцатью годами боли, тоски и одиночества.