Онлайн книга «Лавандовая аптека в Париже»
|
И не хочет показывать мне написанное. Мы ползем уже последние метры. А что мне еще остается? Молча лежать обряженной в лучшее белье и ждать, когда Безносая замахнется своей косой? (Она опять рассмеялась и закашлялась. За окнами снег укрыл кедры белым саваном. Боже, я ненавижу Тебя, потому что Ты отнимаешь у меня дочь и оставляешь мне ее дитя, чтобы усилить скорбь. Как мне жить дальше? Или Ты думаешь, что это очень просто — заменить мертвую дочь внучкой? Как заменяют сдохшую кошку новым котенком?) Может, и в самом деле нужно жить, как жил, до последней минуты, потому что именно это и бесит смерть — жизнь до последнего глотка? (Моя дочь опять закашлялась. Прошло минут двадцать, прежде чем она опять заговорила. Она с трудом подбирает слова. «Сахар», — произносит она. Но это не то, что она хотела сказать, и она сердится. «Танго», — шепчет она. «Дверь на тирамису!» — кричит она. Я знаю, она имеет в виду дверь на террасу.) Жан. Люк. Вы оба… В конце концов… я просто выйду из дому… В свою лучшую комнату, в конце коридора… А оттуда в сад… И там я стану светом и пойду куда захочу… Я смотрю иногда, вечером, на этот дом, в котором мы жили вместе… Я вижу тебя, Люк, любимый мой, вижу, как ты бродишь по комнатам, а тебя, Жан, я вижу в других… Ты ищешь меня… В закрытых комнатах ты меня, конечно, уже не найдешь… Посмотри сюда, наверх! Подними голову — я здесь!.. Подумай обо мне и произнеси мое имя! То, что я теперь далеко, ничего не изменило. Смерть, в сущности, ничего не значит. Она ничего не меняет. Мы навсегда останемся друг для друга тем, чем были. Подпись Манон была бледной и бесплотной. Через двадцать лет Жан Эгаре склонился над родными каракулями и поцеловал их. 44 На третий день мистраль кончился как по мановению руки. Так было всегда. Он рвал гардины, гонял по углам полиэтиленовые пакеты, заставлял собак заливаться лаем, а людей слезами. И вот он мгновенно исчез, а вместе с ним и пыль, застарелый зной и усталость. Курортный край сбросил с себя, как несвежую одежду, туристов, наводнявших города и деревни, наполняя их лихорадочной, голодной суетой. Люберон вернулся к своему привычному ритму жизни, подчиняющемуся лишь циклам природы. Цветение, сев, совокупление, терпеливое ожидание, сбор урожая — все делается, все происходит когда надо и как надо, без колебаний и промедлений. Тепло возвратилось, но это было уже мягкое, ласковое осеннее тепло, сладострастно предвкушающее вечерние грозы и утреннюю свежесть, по которой так истосковалась земля за знойные летние месяцы. Чем выше Эгаре поднимался по отвесной, изрытой дождями песчаной тропе, ведущей на мощную храмовую гору Боньё, тем тише становилось вокруг. Его сопровождали лишь сверчки, цикады и легкое посвистывание ветра. Он захватил с собой дневник Манон, откупоренную и слегка заткнутую пробкой бутылку вина Люка и стакан. Он шел так, как только и можно идти по отвесной неровной тропе, — согнувшись, мелкими шагами, преодолевая боль в икрах, в спине и в висках. Миновав церковь с ее крутыми, почти отвесными, каменными лестницами и кедровую рощицу, он наконец оказался на самом верху. От открывшегося вида у него перехватило дыхание. Перед ним, где-то далеко внизу, расстилались необъятные дали. Яркий день после отступления мистраля словно обескровил небо: там, где, по представлению Эгаре, должен быть Авиньон, оно казалось почти белым. |