Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 92 – Валери Овчинникова

Если бы мне кто-то неделю назад сказал: «Алина, скоро ты будешь стоять в кабинете коммерческого директора, который выглядит как человек, способный одним взглядом обнулить чужой кредит доверия, а твой муж будет писать ему письма о твоей эмоциональной нестабильности», я бы посоветовала этому кому-то меньше читать драматичные романы на ночь. И пить воду. Много воды. Потому что обезвоживание, говорят, плохо влияет на фантазию.

Но нет.

Вот он кабинет.

Вот я.

Вот Власов.

Вот письмо Максима.

И вот дверь, которую мне велели закрыть плотнее.

— Может, не надо? — выдавила я.

Кирилл Сергеевич поднял на меня глаза.

— Надо.

— Это только ухудшит.

— Уже ухудшило. Теперь нужно зафиксировать границы.

Границы.

Какое красивое слово. У меня с ним в браке были сложные отношения. Вернее, границы у нас были. Просто все мои границы почему-то регулярно переносились туда, где удобно Максиму. Не хочешь, чтобы он поздно возвращался? Не драматизируй. Не хочешь, чтобы свекровь комментировала твой внешний вид? Она же мать. Хочешь работать? Зачем, я зарабатываю. Хочешь детский сад для Сони? Ты же дома сидишь. Хочешь, чтобы муж не целовал другую женщину у ресторана? Ну тут уже, Алина, ты слишком многого хочешь от современной семьи.

— Но это личное, — сказала я.

— Нет. Он написал на рабочую почту.

— Обо мне.

— О моей сотруднице.

Опять это.

Моей сотруднице.

Не «моей женщине», не «бедной Алине», не «жене какого-то идиота». Сотруднице. И почему-то именно это слово держало меня лучше, чем любые успокоительные. Потому что в нем не было жалости. Был статус. Простой, деловой, хрупкий, но мой. Я работала. Я была не только женой в разводе, не только матерью, не только женщиной, которую публично пытаются запачкать. Я была сотрудницей компании. И на этой территории у Максима, кажется, внезапно не было власти.

Кирилл Сергеевич указал на кресло.

— Сядьте.

Я села. Не потому что подчинялась. Хотя, может, и потому. Просто ноги, услышав предложение, сразу проголосовали за него большинством. Еще немного, и я бы села на пол, а это уже не входило в образ женщины, которая держится. Даже если держится скотчем, кофе и остатками упрямства.

— Если вам неприятно присутствовать при разговоре, можете выйти, — сказал Власов. — Но письмо касается вас. Поэтому я считаю, что вы имеете право слышать.

Я посмотрела на него.

И вот эта фраза ударила не хуже письма Максима, только в другую сторону.

Имеете право.

Мне за последние дни столько раз объясняли, чего я не имею права. Не имею права уходить. Не имею права забирать детей. Не имею права запрещать Кристине подходить к моему сыну. Не имею права не брать трубку. Не имею права злиться, говорить, сопротивляться, выбирать девичью фамилию, работать, садиться в машину к начальнику, существовать без разрешения. А тут вдруг — имею право слышать разговор, который касается меня.

Мелочь.

Наверное.

Но внутри от нее почему-то стало очень тихо.

— Я останусь, — сказала я.

Он кивнул.

Потом набрал номер.

Откуда у него был номер Максима, я не спросила. Наверное, в письме была подпись. Или Власов вообще из тех людей, которым номера сами приходят в руки и просят использовать их осторожно. Не важно. Гудки пошли через громкую связь, и каждый звучал как маленький удар молотком по моей нервной системе.