Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 71 – Валери Овчинникова

— Вашего сотрудника, — повторила Кристина с неприятной усмешкой. — Быстро же Алина нашла поддержку.

Я устало закрыла глаза.

Вот опять.

Почему все вокруг так уверены, что если женщина перестала стоять одна посреди пожара, значит, она обязательно уже с кем-то что-то? Неужели помощь мужчины всегда должна быть подозрительной? Хотя, учитывая мой опыт с мужчинами, вопрос спорный. Но сейчас Кирилл Сергеевич был моим начальником. Страшным, резким, с карими глазами и патологической привычкой появляться в момент, когда моя жизнь делает кульбит. И всё.

Пока всё.

Нет, Алина. Не «пока». Вообще всё.

— Кристина, — сказала я. — Идите домой. Или к Максиму. Или куда вы там идете после визитов к чужим детям. Но сюда больше не приходите.

— Вы не имеете права запрещать мне…

— Имею. Это дом моей матери. Здесь мои дети. Вы им никто.

Ее лицо стало жестким.

— Пока.

Я медленно вдохнула.

Вот это «пока» было сказано зря.

Очень зря.

Потому что до этого я еще могла держаться в рамках почти приличного разговора. Но когда женщина, из-за которой моя дочь боится за своего плюшевого зайца, стоит у калитки и говорит мне «пока», во мне просыпается не светская разведенная дама. Во мне просыпается мать. Та самая, которая может голыми руками вытащить ребенка из лужи, отмыть пластилин с кота, не спать трое суток при температуре и при необходимости перегрызть горло новой реальности, если та слишком близко подошла к детям.

— Никогда, — сказала я тихо.

Кристина моргнула.

— Что?

— Вы никогда не станете им матерью, второй мамой, новой семьей или кем вы там себя представляете. Вы можете стать женой Максима, можете родить ему ребенка, можете жить в той квартире, можете пить кофе из моей кружки, если он не выбросит. Но мои дети — не место, которое освободилось после моего ухода. Они не приложение к мужчине. Не бонус к нему. Не мебель из старой семьи, которую можно перевезти в новую.

Она побледнела.

Я шагнула ближе к калитке.

— И если вы еще раз появитесь у школы, сада, дома моей матери или попытаетесь передать им подарки, я включу запись, вызову полицию, юриста, опеку, пожарных, соседку Лидию Павловну с бигуди, кого угодно. Но к детям вы не подойдете.

— Вы угрожаете беременной женщине?

— Я защищаю своих детей. Разница большая. Запомните, пригодится.

Тишина.

Кристина смотрела на меня, и в ее глазах наконец-то не было мягкости. Была злость. Чистая, взрослая, очень человеческая злость. И, как ни странно, с такой Кристиной говорить было проще. Без этой сахарной оболочки «я по-хорошему». Вот она настоящая. Испуганная, уязвленная, беременная, влюбленная или считающая себя влюбленной, и злая на жену, которая почему-то не рассыпалась красиво и не уступила сцену.

— Максим всё равно будет с нами, — сказала она.

Я пожала плечами.

— Забирайте.

Она дернулась, будто я ударила.

— Вы так легко говорите.

— Нет. Не легко. Просто я наконец поняла, что мужчина — не приз. Особенно если он изменил беременной одной и женатой на другой.

Кристина вскинула голову.

— Он не изменял мне.

Я посмотрела на нее.

— Вы уверены?

Вот это было жестоко.

Я знала.

Но сказала.

Потому что правда иногда бывает не красивой, не мягкой и не своевременной. Зато полезной. Как йод на разбитое колено. Щиплет мерзко, зато потом, может быть, не загноится.