Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 142 – Валери Овчинникова

Это уже много.

На работе я держусь. Иногда плохо, иногда нормально. Светлана перестает спрашивать «живая?» каждое утро и ограничивается взглядом. Власов держит слово. Только официально. Никаких машин, никаких лишних сообщений, никаких внезапных фраз «спите, Кравцова». Только задачи, сроки, правки, южный блок, встреча в три, протокол к вечеру.

И это правильно.

Очень правильно.

Настолько правильно, что местами раздражает.

Потому что я сама попросила его отойти. И он отошел ровно настолько, насколько я попросила. Не исчез, не обиделся, не стал холодным. Просто убрал все лишнее. Оставил работу, уважение и расстояние. А я, взрослая женщина с двумя детьми и судом, иногда ловлю себя на том, что скучаю по его коротким сообщениям. Не по спасению. Не по машине. А по тому, как он умел одним сухим «принято» возвращать ощущение, что мир еще не окончательно поехал.

Неприятное открытие.

Записывать в папку не стала.

Через две недели на основном заседании мы подписываем мировое соглашение.

Я не хочу заранее радоваться, поэтому до последнего сижу в коридоре суда и держу папку на коленях. Ту самую. Она уже потеряла приличный вид, углы помяты, резинка растянулась, внутри документы разложены по файлам. Если бы вещи могли требовать отпуск, папка бы уже лежала на пляже.

Максим приходит один. С адвокатом. Кристины нет. Татьяны Борисовны нет. Это так непривычно, что я даже несколько раз смотрю в сторону входа, ожидая, что сейчас она появится с шарфом и фразой «я как бабушка имею право». Не появляется.

В зале судья проверяет условия. Елена Павловна отвечает. Адвокат Максима подтверждает. Максим говорит, что поддерживает соглашение.

— Вы понимаете последствия заключения мирового соглашения? — спрашивает судья.

— Да, — отвечает он.

— Давление на вас оказывалось?

Он смотрит на меня. Потом на судью.

— Нет.

Я выдыхаю.

Соглашение утверждают.

Место проживания детей — со мной.

Порядок общения — утвержден.

Алименты — официально.

Контакты третьих лиц — ограничены.

Все эти слова звучат сухо, канцелярски, почти скучно. А у меня внутри будто кто-то медленно разжимает кулак, который держал сердце последние недели.

Не победа.

Нет.

Победа — слишком громкое слово для ситуации, где дети успели испугаться, я успела поседеть морально, мама — завести блокнот войны, а Сонин заяц — стать семейным свидетелем.

Но это решение.

И воздух.

После суда Максим догоняет меня у выхода.

На этот раз я останавливаюсь без прежнего внутреннего провала. Просто останавливаюсь.

— Алина.

— Да?

Он смотрит на меня долго. Впервые без попытки продавить. Или я уже просто перестала воспринимать его взгляд как приказ.

— Я не знаю, как дальше с нами.

— С нами уже никак, Максим.

Он дергается.

— Я про детей.

— С детьми — по соглашению. И по-человечески, если сможешь.

Он кивает. Потом тихо говорит:

— Я правда хотел тогда все вернуть.

Я понимаю, о чем он. О том ночном разговоре. О «ты правда не вернешься». О позднем испуге мужчины, который решил, что жена всегда будет в зоне доступа, а потом вдруг увидел закрытую дверь.

— Нет, — говорю я. — Ты хотел вернуть контроль. Меня — нет. Меня ты давно не видел.

Он молчит.

— Может быть, — говорит наконец.

Раньше мне бы хотелось, чтобы он признал больше. Извинился лучше. Понял глубже. Сейчас нет. Мне не нужно его полное прозрение, чтобы жить дальше. Слишком дорогой товар, а ждать поставку можно годами.