Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 118 – Валери Овчинникова

— Да.

— С моей пекарней внутри.

— С местом для тебя, если ты захочешь.

Вот это «если» слишком поздно. Слишком красивое. Слишком удобное.

Я отхожу к столу, беру распечатку фальшивой доверенности Алисы, просто чтобы руки были заняты. Если руки заняты бумагой, они не дрожат так заметно.

— Ты собирался сказать?

— Да.

— Прекрасно. У нас уже традиция. Все собирались сказать Марине правду в удобное время.

Андрей принимает удар молча.

И это тоже бесит. Лучше бы спорил. Сказал бы, что я несправедлива, что хлебозавод не имеет отношения, что он ничего плохого не сделал. Но он снова стоит и понимает, что секрет — это секрет, даже если в нем нет кражи.

— Почему Вероника знает? — спрашивает Петр Аркадьевич.

Андрей отвечает уже ему, но взгляд держит на мне.

— Проект обсуждался с несколькими девелоперскими подрядчиками. В презентации были варианты арендаторов. «Теплый хлеб» упоминался как потенциальный локальный бренд. Без согласия, без договора, как концепция. Документы могли утечь из команды или через арендный контур «Галереи Север».

— То есть Вероника могла использовать это против Марины Викторовны, показывая, что вы заранее готовили ей новую площадку? — уточняет юрист.

— Да.

Я закрываю глаза.

Вот как это выглядит со стороны: Андрей дал деньги на старт пекарни. Андрей остановил оформление знака на Олега. Андрей сидит у меня в пекарне. Андрей ночует у меня или я у него. Андрей владеет старым хлебозаводом, где был проект с моей пекарней. Вероника берет всё это, режет на нужные куски, подает в городской чат — и я снова женщина, чей бизнес якобы существует благодаря мужчине.

Меня сейчас вывернет не от фактов. От их вкуса.

— Я не поеду к ней одна, — говорю.

— Ты вообще не поедешь, — резко говорит Андрей.

Вот тут я открываю глаза.

— Не начинай.

Он сразу слышит тон, но в этот раз не отступает полностью.

— Марина, старый хлебозавод — пустой объект. Большая территория, несколько входов, мертвые зоны камер. Это ловушка.

— Я сказала, что не поеду одна. А ехать придется.

— Полиция поедет.

— Полиция поедет. Юрист поедет. Ты поедешь. Олег останется здесь и даст показания.

— Я поеду тоже, — говорит Олег.

— Нет.

— Она знает мои документы, мои деньги, мою дочь. Я поеду.

— Ты уже поездил с Вероникой по моей жизни. Хватит.

Он сжимает губы.

— Я отец Алисы.

— Тогда веди себя как отец: помоги юристу, дай доступ ко всему, что у тебя есть, и перестань лезть туда, где твоя вина создает шум.

Олег бледнеет, но кивает.

Андрей смотрит на меня жестко.

— Если ты едешь, то только под контролем полиции и моей охраны. Внутрь без сигнала от группы не заходишь.

— Ты мне условия ставишь?

— Да.

В комнате становится тише.

Он делает вдох, и я вижу, как сам удерживает себя от лишнего. Но дальше говорит твердо:

— Да, ставлю. Можешь злиться. Потом. Сейчас человек, который подделал подпись, пытался ударить по Алисе и зовет тебя на мой объект, хочет вытащить тебя из правового поля. Я не позволю тебе заходить туда как приманке.

— Ты не позволишь?

Старое слово опять встает между нами. Но на этот раз в его глазах не контроль. Страх. Голый, тяжелый, мужской страх за меня, который он уже не успевает упаковать в уважительные формулировки.

— Я прошу, — говорит он тише. — Не делай из себя доказательство храбрости. Ты и так уже всем всё доказала.