Книга Ангел скорой помощи, страница 36 – Мария Воронова

Соня засмеялась:

— Так и я думала, что родительская воля превыше всего. Папа и мама всегда правы, и если я с ними не согласна, то дура и сволочь. А если пытаюсь спорить, то непослушная сволочь. Так и жила, пока не поехала на ликвидацию Чернобыльской аварии.

Ян от удивления даже остановился:

— Ты там была? Почему не говорила?

Она пожала плечами:

— А зачем? Обычное дело, врач должен быть там, где много больных и пострадавших.

— Все равно ты героическая женщина.

— Прямо-таки. Тем более я там не сразу после катастрофы была, а летом, когда уже система медицинской помощи была прекрасно налажена. Короче, не о моих подвигах речь. Просто когда меня пригласили, дома поднялся дикий скандал. Родители требовали, чтобы я отказалась.

— Их можно понять.

— Ну да. Кричали, что я должна сказать, что у моей матери давление, а у отца сердечный приступ, поэтому ради их здоровья я ехать просто не имею права. Я слушала-слушала, и вдруг с удивлением поняла, что мне не стыдно их огорчать, потому что есть на свете что-то более важное, чем их удобство и спокойствие. Трудно это объяснить…

— Кажется, Соня, я тебя понимаю, – сказал Ян, – мне тоже было как-то неловко, что я не откосил от Афгана, хотя возможность такая существовала. Странное чувство, вроде я правильно поступаю, а по отношению к родным будто делаю что-то нехорошее.

— Но ты же все равно пошел.

— Конечно, пошел. Ведь я не один такой на свете, у кого есть мама с папой. Абсолютно одиноких людей на свете вообще мало, подозреваю, что даже на армию Люксембурга не наберется.

— Ну вот именно, – мрачно согласилась Соня, – но мои орали так, будто живые родители у человека – это какая-то уникальная аномалия. Честно скажу, было очень стыдно, что я их огорчаю, но помогало сознание, что это мой долг и я обязана его выполнить. А потом вспомнила, что было еще много случаев в жизни, когда я была внутренне уверена в своей правоте, но делала то, что велят, перешагивала через себя, потому что взрослые лучше знают. Но штука в том, что, даже когда ты изо всех сил стремишься оправдать чужие ожидания, мир такой, какой есть, и не спешит дать тебе даже то, что твои родители считают правильным и абсолютно необходимым.

Ян хотел сказать, что мир вообще мало интересуется твоими планами, но промолчал и приобнял Соню за плечи. Она не отстранилась, прильнула к нему.

Свернув на перекрестке, они увидели легкий павильон станции метро. Большие, во всю стену, окна вестибюля светились в осенней темноте теплым уютным светом, суля покой и защиту усталым путникам.

— И я подумала, а где тут я, – задумчиво продолжала Соня, – где я между молотом общественного мнения и родительских ожиданий и наковальней реальности, которая не всегда согласна с твоими планами и вообще довольно сурова? Где я, если я даже не имею права хотеть того, чего хочу?

— Это бывает, – вздохнул Ян, нашаривая в кармане пятачки, – после сильного стресса.

Они уже поднялись по широкой бетонной лестнице, и вестибюль метро дышал на них теплым солоноватым воздухом.

Монетки с лязгом упали в прорезь автомата, они миновали турникет и оказались на эскалаторе. Ян встал на ступеньку ниже Сони, обернулся к ней и обнял за талию.

— Бывает, – повторил он, – после Афгана я тоже иногда будто не я. Странное такое чувство, как в невесомости. Мой друг-психиатр называет это деперсонификацией и обещает, что со временем пройдет.