Книга Сестра милосердия, страница 122 – Мария Воронова

Выговор стал результатом конфликта с доктором Кропышевым. Это был просто фантастический дурак, то, что он служит в академии, можно было объяснить только с гуманистических позиций. Здесь, под присмотром опытных специалистов, у него было меньше возможностей отправлять пациентов на тот свет, чем в полку или в земстве. «Фельдшер из села Летальные Исходы» — так называл таких врачей Знаменский.

Разумеется, не все могут быть гениями, и Пирогов в хирургии всего один. У каждого свои недостатки, кто-то не имеет достаточно опыта, кто-то туговато соображает, кто-то неловко оперирует, а у кого-то слабая теоретическая база. Но все эти недостатки можно нивелировать в коллективе, если человек их хотя бы признает. В случае с Кропышевым глупость удачно сочеталась с тупым самодовольством, что делало его невыносимым и просто опасным. К несчастью, этот доктор обладал все же одним достоинством — он умел великолепно накладывать цинк-желатиновые повязки при трофических язвах. По крайней мере, удачно распустил по городу слух, что только он может это делать надлежащим образом. Все больные с запущенной варикозной болезнью обращались к нему и платили неплохие деньги. Со временем Кропышев стал богаче многих профессоров, поэтому не пользовался у коллег даже той снисходительной доброжелательностью, которая обычно сопутствует в России дуракам и неудачникам. Что ж, житейская сметка чаще сочетается с серостью, чем с талантом.

Элеонора ничего этого не знала, и когда другой доктор, угрюмый ординатор гнойной хирургии Крылов, попросил ее наложить такую повязку своему пациенту, она без всяких колебаний сделала это. И сделала, кажется, неплохо. Откуда ей было знать, что Крылов просил Кропышева, а тот отказал, потому что пациент не предполагал ему заплатить?

Она симпатизировала Крылову, мрачному молчуну средних лет. Он говорил так мало и так тихо, что казалось, каждое слово причиняет ему физическую боль.

Крылов, в свою очередь, ценил ее за то, что во время операции она всегда знает, какой инструмент подать и ему не надо лишний раз открывать рта.

Оперировал он очень изящно и прекрасно умел обезболить, так что пациенты сначала пугались его, но после операции проникались безграничным доверием. Ходил он враскачку, и Элеонора долго считала его бывшим моряком, пока не узнала, что Крылову во время войны ампутировали голень.

Узнав, что Элеонора сделала уновскую повязку, Кропышев пришел в бешенство. Еще бы, во-первых, под угрозой его монополия, а во вторых — стоит ли врачу гордиться тем, что ничуть не хуже делает простая медсестра?

Идти скандалить к Крылову он побоялся. Тот, хоть и был скуп на слова, некоторых прискорбных эпитетов все же не жалел, а при случае мог объясниться и жестами.

Поэтому все негодование вылилось на Элеонору. Кропышев орал, что она операционная сестра, вот пусть и сидит в операционной и носа не высовывает, и прочее в таком же базарном духе.

— И чтоб не смела! Не смела лезть куда не знаешь! — Кропышев тряс перед ее лицом пальцем, похожим на огурец.

Она молча выслушала внушение, больше похожее на истерику. Спорить с дураком бессмысленно.

Когда он, хлопнув дверью, умчался, Элеонора решила, что инцидент исчерпан, но история получила неожиданное развитие.

В ее дежурство Кропышев подал пупочную грыжу. Операция несложная, справится даже он, решила Элеонора и безмятежно стала готовить стол. Но вдруг заметила, как ее недруг, уже обработав руки, вдруг взял и почесал нос! Это просто невозможное движение для хирурга! Все равно что фрейлине на званом обеде у государя вдруг взять и высморкаться в скатерть, да что там, даже хуже!