Книга Сестра милосердия, страница 103 – Мария Воронова

— Я вообще хотела поговорить с тобой наедине. Правда, эти спорщицы не скоро разойдутся…

Подумав немного, Катерина взяла из комода ключ и открыла комнату Архангельских:

— Здесь побеседуем, пока они Троцкому кости перемывают. Давай, устраивайся на диванчике.

Элеонора заметила, что ничего не изменилось в обстановке с тех пор, как она была тут последний раз.

Усадив ее на диван, Катерина сходила за чаем и папиросами.

— Сергей сказал, что Константин Георгиевич просил позаботиться о тебе, а его просьба для нас свята.

— Спасибо.

— Сергей очень хороший человек, но он всего лишь мужчина и не понимает, что забота — это не только помощь. Прости, я, может, путано говорю, но человек не должен быть один. Должны быть люди, с которыми он может поделиться своим горем. Вот мы с Сергеем именно такие люди для тебя. И не только потому, что Воинов просил. Точнее, вообще не потому. Мне ты жизнь спасла, а Сереге просто нравишься.

— Спасибо, — повторила Элеонора.

— А, да брось ты эту чопорность! Я вижу, после того как тебя выпустили, ты ходишь, будто в воду опущенная. Что случилось с тобой?

Элеонора пожала плечами:

— Ничего. Подержали, не нашли доказательств вины и выпустили.

— Да?

— Да.

— Не хочешь рассказывать?

— Мне казалось, что я держу себя в руках и выгляжу достойно. Неужели это не так? — обеспокоилась Элеонора.

— Нет, выглядишь нормально, но я помню, какая ты была до ареста. У тебя глаза потухли. Расскажи, в чем дело. Я знаю, что ты думаешь. Мол, если бы она мне такое рассказала, я бы ничего не смогла придумать, как ей помочь, значит, и она не сможет, так какой смысл говорить, верно?

Элеонора только покачала головой и, чтобы скрыть замешательство, взяла папиросу. Катерина словно прочитала ее мысли.

— Так вот есть смысл. Даже просто рассказать, и то станет легче на душе. А потом, вдруг есть способ, о котором ты не знаешь, а я знаю?

— Нет такого способа.

— Ну хорошо, тогда я тебе расскажу.

— Вы не обязаны мне исповедоваться.

— А я вот хочу, потому что доверяю тебе! Можно? — не дожавшись ответа, Катерина продолжала: — Я рано осталась сиротой и воспитывалась в доме двоюродной сестры, которая была много старше. Так вот, не вдаваясь в подробности, скажу, что пятнадцати лет меня совратил ее муж.

— О боже! — Элеонора взяла Катерину за руку.

— Да, было такое дело. Сначала упрашивал, потом угрожал, а после взял силой.

От сострадания Элеоноре стало почти физически больно. Неужели Кате пришлось пережить то же самое, что и ей? Да нет, ей, пожалуй, было много хуже, ведь она была еще совсем ребенком…

— Наутро я убежала из дома. Помню, ходила по набережной возле Исаакиевского собора и думала, что жизнь кончена. Это смешно, но я до сих пор там бывать не могу, сразу воспоминания накатывают. Наверное, я утопилась бы в конце концов, но меня подобрала одна женщина, отвела к себе, чаем напоила. Я тоже ничего не хотела рассказывать, а потом решилась, и, знаешь, сразу будто кол какой-то из сердца выдернули. Не то чтобы сильно легче стало, но я поняла, что могу жить дальше.

— Господи, как же вы справились…

— Ты знаешь, я в бога не верю, но сколько проживу, столько и буду молиться за мою спасительницу! Страшно подумать, что бы со мной сталось, если б не она! Про таких, как я, говорят «испорченная», и знаешь, это очень точное слово. Будто гнить начинаешь изнутри, все меняется, искажается, что ли. Без ее поддержки я бы домой вернулась и стала бы тайно жить с этим негодяем или в шлюхи подалась бы, но ничего хорошего со мной не случилось бы, это точно. А она меня приютила. Ходила к моей сестре, рассказала ей все, говорит, давайте думать, что дальше делать. И угадай, как отреагировала моя дорогая родственница? Заявила, что больше не желает видеть эту развратную тварь, причем имела в виду она отнюдь не своего мужа.