Книга Новая сестра, страница 93 – Мария Воронова

Несведущий человек мог подумать, что эти встречи – главное и единственное достижение в жизни Добужинского, между тем он считался ведущим в мире специалистом в области анатомии головы и шеи, одним из основоположников рентгеновской анатомии, а кроме того, выучил такое количество врачей, что если бы они все взялись за руки, то, наверное, опоясали бы экватор.

Теперь этот заслуженный ученый арестован. За что?

Гадая о причине ареста, Сосновский признал, что Михаил Венедиктович порой позволял себе лишнее, но лишним это можно было считать только по современным диким меркам, а так, по общечеловеческой шкале, – всего лишь оценка реальности умным человеком. Так, например, однажды заметил, что монополия на идею страшнее монополии на средства производства, но имел в виду не коммунизм, а какую-то сугубо научную методику, которую хотели сделать обязательной для всех. Другой раз, когда доцент Благинина возмущалась засильем эротики в искусстве и требовала приструнить зарвавшихся поэтов, чтобы не расшатывали детские умы, Добужинский сказал: «Запомните, ханжество подводит тирану коня, а цензура открывает перед ним ворота». Но сказано это было давно, когда в искусстве было еще от чего прийти в шок, а не одна только напомаженная псевдореальность. С той разнузданной поры много воды утекло, и Михаил Венедиктович научился держать язык за зубами.

Неужели припомнили былое или старик сказал что-то опрометчивое в присутствии ненадежных людей? И неужели слова – повод для ареста?

«И с моей стороны снобизм, – поморщилась Элеонора, – будто если не заслуженный ученый, а простой крестьянин, то пожалуйста. Ничего страшного. Нет, перед законом все должны быть равны, все одинаково защищены презумпцией невиновности, которая в нынешнее суровое время вообще стала не аргумент. В самом деле, какая презумпция, когда с одной стороны враги, а с другой – великие задачи».

Сын заворочался во сне, вздохнул протяжно, но радостно, мелькнули длинные тощие ноги, и одеяло сползло на пол. Элеонора подошла, поправила одеяло и как следует подоткнула.

Неужели сыну придется жить в стране, где арестовывают за слова, выкидывают с работы и из института за происхождение, разоряют твой дом, а тебя высылают в Сибирь просто потому, что ты работал чуть лучше других, и все это законно?

Стало так горько, что она поморщилась. Да, законно, и все это делают люди. Не боги, не демоны, а обычные люди. И великий Сталин тоже обычный человек, просто его величие зиждется на низости его окружения, на их трусости и жадности. Если у каждого человека проснется совесть и чувство собственного достоинства, что останется от Сталина? Ничего, и никакие монументы не помогут.

Чувствуя, что не уснет, она вышла в кухню попить воды. Там в темноте Павлова сидела на подоконнике с папиросой в руках.

— Мария Степановна? Не знала, что вы курите, – сказала Элеонора, не включая света.

— Вообще нет, но иногда, знаете, тянет. А ваш муж любезно оставляет пачку на самом видном месте, ну я и угостилась. Ничего?

— Конечно, пожалуйста. Я тоже тогда возьму.

— Ужасная, отвратительная привычка, – Павлова чиркнула спичкой, – неженственная.

— И не говорите, – улыбнулась Элеонора, – надеюсь, дети наши ее не станут перенимать…

Павлова улыбнулась:

— Наши дети лучше нас.