Книга Новая сестра, страница 81 – Мария Воронова

Увидев изумленное лицо старого мастера и вникнув в ситуацию, Гуревич пришел в ярость. Он ворвался в комнату отдыха как ангел с карающим мечом и наорал на Елену Егоровну с такой силой, какой никто не предполагал в этом веселом добрейшем человеке. Потом Гуревич признался Элеоноре, что только каким-то чудом удержался от того, чтобы не выплеснуть в лицо Антиповой ее «поганый чай», но словесных оскорблений не пожалел. В числе прочего заявил: за одного Теодора Ивановича дадут тысячу таких хамок, как Антипова, и то никто не возьмет, что место Елены Егоровны в свинарнике, а не у операционного стола, и вообще она для коллектива хуже трахомы. Выдал еще парочку прискорбных эпитетов и дерзких метафор, а в конце пообещал, что если Теодор Иванович больше не захочет к ним приходить, то Елена Егоровна будет сама править скальпели о собственные мозги, которые у нее тверже точильного камня и ни на что другое все равно не годятся.

Теодор Иванович сам был не рад, что сделался косвенной причиной такого скандала, одергивал расходившегося доктора, улыбался Елене Егоровне, и в конце концов Гуревич выдохся, признал, что малость погорячился, и даже извинился за обидные слова, но Антиповой этого показалось недостаточно. Как только Теодор Иванович отправился точить инструмент, а Гуревич принимать пациентов, она полетела к Стенбоку, а, встретив довольно прохладный прием, от него сразу к Павловой.

В ее изложении ситуация выглядела так: к Гуревичу непонятно зачем пришел какой-то приятель, чтобы обтяпать какие-то мутные делишки, а когда добросовестная медсестра Антипова указала посетителю на дверь, ибо в оперблоке посторонним находиться строго запрещено, о чем, кстати, на двери имеется соответствующая надпись крупными красными буквами, так вот, когда Елена Егоровна всего лишь выполняла свои прямые обязанности, Гуревич на ровном месте взбеленился, оскорбил ее и в целом повел себя как настоящий барин и эксплуататор.

Если бы события происходили в менее напряженное время, то Антипова разогнала бы этот эпизод до общего собрания коллектива, но сейчас вся общественная деятельность была сосредоточена вокруг убийства Кирова, и обошлось локальными мерами. Павлова вызвала к себе участников конфликта и Элеонору, как начальницу подразделения, в котором произошло это дикое надругательство над трудовым элементом. Гуревич с Элеонорой плелись понуро, Антипова – лучась злорадством, но события приняли довольно неожиданный оборот.

Павлова хмуро заметила, что Теодор Иванович весьма ценный специалист, без помощи которого встанет работа хирургического блока, о чем операционная сестра могла бы знать, на что Антипова задала вполне резонный вопрос: «А где это написано?» У нее есть профессиональные обязанности, которые она выполняет, а если кто-то превращает оперблок в частную лавочку, то она в этом участвовать не собирается. И уж точно не позволит, чтобы на семнадцатом году советской власти ее унижали, как последнюю дворовую девку. «Нет у нас больше господ и эксплуататоров трудового народа, пора бы запомнить!» – С этими словами Антипова кинула на Гуревича такой испепеляющий взгляд, что Элеонора почти почувствовала запах гари от несчастного доктора.

Риторика была безупречная, и Элеонора приготовилась как минимум к выговору для них обоих, но Павлова внезапно заявила, что в первую очередь сотрудники должны заботиться о здоровье трудящихся, а все остальное далеко потом. Если для нормальной работы операционного блока необходимо нарушить некоторые инструкции, то надо совершенствовать инструкции, а не следовать несовершенным правилам. «И запомните, Елена Егоровна, когда человек плохо работает, то он в каждом сотруднике видит барина и эксплуататора, а не товарища по коммунистическому труду!»