Книга Новая сестра, страница 61 – Мария Воронова

Одевшись, Мура быстро зашагала к их временному прибежищу, но Гуревич вскоре ее догнал. Оказалось, она забыла туфли. Идти босиком было приятно, но тут Мура вспомнила про зеленые лепешки гуся и обулась. Гуревич поддерживал ее, пока она отряхивала ступни от налипшего песка, и снова было мучительно тепло и радостно от прикосновения его ладоней.

Весь день она старалась с ним не встречаться, а на обратном пути попросилась в кабину, лишь бы не сидеть рядом в кузове и не понимать, что для него утро не значило абсолютно ничего.

Больше они не говорили, только здоровались, когда случайно сталкивались в коридорах академии, Гуревич равнодушно, а Мура – страшно смущаясь, но надеясь, что это незаметно.

Она страшно злилась, почему ее до сих пор кидает то в жар, то в холод при виде этого щуплого человека с грустными библейскими глазами и носом-рубильником, человека чужого, который всего лишь однажды помог ей выбраться из воды. Злилась, но ничего не могла с собой поделать.

В конце концов Мура перестала гадать, хотел он тогда обнять ее или нет и можно ли считать прикосновение их щек неловкой прелюдией к поцелую, которую она успела вовремя оборвать, и вообще наложила запрет на это воспоминание.

А сейчас вот оно вернулось вместе с пушистым снегом…

И принесло немножко радости, чуть-чуть грусти по ушедшей юности и самую капельку тоски о несбыточном.

* * *

— Вот тебе еще один неожиданный плюс моего увольнения, – засмеялась Таточка из недр шкафа, – не надо топать в Таврический дворец вместе с толпами скорбящих.

— А тебе его разве не жаль? – глупо спросила Катя.

— Дорогая моя, я врач, я не имею права радоваться, когда кто-то убит во цвете лет и вообще умер. Это profession de foi, – усмехнулась Тата и вынырнула из шкафа с валенками в руках, – на-ка вот, примерь.

Катя обулась и демонстративно сморщила носик. Валенки были твердые, как гипс, и велики.

— Пройдись, – скомандовала Тата и, когда Катя подошла к ней, нагнулась и деловито нажала пальцем на носок, – что ж, не так уж и большие, на шерстяные следочки как раз будет. Это от твоего батюшки остались.

— Спасибо, Таточка, за лишнее напоминание о моей мужицкой лапе.

— А, не благодари. Твой папочка унаследовал крохотную аристократическую ступню по материнской линии, но тебе, увы, это не досталось наряду со всем прочим отцовским наследством. Катенька, не волнуйся ты ради бога, сейчас у женщин ноги вообще стали больше, чем в наше время. Черт его знает почему, от стресса, наверное, или что мы наравне с мужиками стали работать. Что ж, по мне, так огромная ножища вполне адекватная цена за равноправие.

Катя сняла валенки и пошевелила пальцами ног.

— Я в них как дура буду.

— Зато не замерзнешь! Целый день ведь придется на морозе стоять. Более бездарное времяпрепровождение придумать трудно, но приказ есть приказ. Раз все идут, отлынивать нельзя.

— Таточка, ведь и правда надо отдать дань уважения…

Тата фыркнула и снова полезла в шкаф, теперь за оренбургским платком, в который закутывала в детстве Катю, когда у нее болели уши. Платок до сих пор слегка пах камфарой.

— Надо, кто спорит. Отпели бы по-христиански, да и закопали, как всех нормальных людей. Какой бы он там при жизни ни был, а труп есть труп. – Тата залилась веселым смехом: – Как говорил Чичиков, мертвым телом хоть забор подпирай.