Книга Сестра молчания, страница 49 – Мария Воронова

Катя согласилась. Эта работа мало походила на ее детские мечты. Много рутины, много опасностей, много смертей, мало благодарностей. Но медицина вообще такая, здесь если и потемнее, то совсем чуть-чуть. Зато тут она нужна, ее уважают и не интересуются ее социальным происхождением и взглядами на жизнь.

Главное, Кате страстно хотелось учиться. Она чувствовала, что становится компетентной и грамотной операционной сестрой в общей хирургии, а скоро освоит и торакальные операции. Но хотелось ей не подавать инструменты, а работать с больными, ставить диагнозы и назначать лечение.

Наверное, если бы Владик оказался хорошим человеком, а не подлецом и первая любовь не закончилась бы так бесславно, то Катя, став женой и матерью, совершенно примирилась бы со своим средним образованием. Но жизнь вела ее в одиночное плавание, и хотелось посвятить себя любимому делу, к которому Катя стремилась с детства.

К тому же новое поприще, выбранное наполовину случайно, наполовину от безысходности, вдруг как-то само по себе, без активного Катиного участия, становилось призванием, делом жизни.

Катя влюблялась во фтизиатрию, как влюбляешься в человека. Сначала он может даже оттолкнуть, показаться некрасивым и угрюмым, потом вдруг замечаешь, как он улыбается, потом узнаешь о нем что-то хорошее, потом замечаешь заинтересованные взгляды…

В общем, каждый знает, что такое любовь.

Катя влюблялась в чтение рентгенограмм, в серологические пробы, в радость победы, когда больной после года лечения выписывался с рубцом вместо каверны, в саму атмосферу борьбы, ибо бацилла Коха была настоящим коварным врагом, хитрым и изворотливым, маскирующимся под личиной мнимого здоровья, и врага этого следовало изобличить и уничтожить, пока не натворил бед.

И Кате хотелось быть в первых рядах этой борьбы, командирским, а не сержантским составом.

У Верочки в отделении она впервые почувствовала, каково это – быть нужной людям, ощутила себя не ученицей, а настоящей боевой единицей.

Вера засчитывала Катину помощь как общественную нагрузку, на комсомольских собраниях хвалила ее, как пример истинно коммунистического труда, и агитировала вступить в стройные ряды, но Катя боялась привлечь к себе ненужное внимание. Хотя при восстановлении в институте членство в ВЛКСМ, наверное, очень бы помогло.

В общем, на службе все складывалось как нельзя лучше. От страха заразиться Катя избавилась в первую же неделю, рассудив, что технику безопасности не просто так придумали, и если люди, которые ее соблюдают, не заболели, то и с ней ничего не будет. А потом началась такая интересная работа, что некогда стало бояться.

Опасность более суровая тоже, кажется, исчезла. Никто не вызывал повесткой, не подкарауливал на улице. Оставалось только досадовать на свое малодушие и приступ паники, перевернувший всю их с Таточкой жизнь. Пусть и больше к добру, чем к худу, но совершенно напрасный.

Круг общения у Кати был невелик, но все ее знакомые и сослуживцы оставались на своих местах, и в конце концов она решила, что всемогущество органов несколько преувеличено народной молвой. Да, она пошла наперекор, отказалась стучать, и, наверное, НКВД хотел бы наказать ее за своеволие, но, пока она не совершила никакого преступления, руки у них связаны. Если не лезть в политику и не кричать на каждом углу «Долой Сталина!», то не смогут доблестные чекисты ее прижучить.