Книга Сестра молчания, страница 137 – Мария Воронова

Катя шагнула к нему, чтобы обнять, но он отстранил ее с мягкой улыбкой:

— Душа моя, подождем до завтра.

— Завтра не получится, – перебила Катя, – у меня дежурство.

— Тем лучше, у вас будут лишние сутки на размышления, готовы ли связать свою жизнь с таким старым мухомором.

— Испытательный срок?

— Для меня, а не для вас. Ну что, решено?

— Решено.

— Тогда разрешите откланяться.

Катя кивнула. Она и так знала, что не передумает, без испытательного срока, но понимала, почему Александру Николаевичу так важно выдержать все эти условности.

Уже подойдя к двери он вдруг остановился:

— До завтра, душа моя!

— До послезавтра, – поправила Катя.

— Ах да… Знаете, Катенька, мне будет трудно пережить этот день.

— Мне тоже, если дежурство выпадет не очень напряженное.

— В таком случае пожелаю вам спокойного дежурства.

— Это очень плохая примета.

— Вот именно. Как честный человек, я хочу, чтобы вы все как следует обдумали, но в глубине души надеюсь, на завтрашней смене будет такой ад, что вы обо мне даже не вспомните и решения своего не перемените.

Катя засмеялась, и Стенбок улыбнулся так ласково, что она захотела его обнять. Он быстро отступил:

— Нет, Катя, если мы только сейчас с вами поцелуемся, то об испытательном сроке можете забыть. До послезавтра, душа моя.

* * *

Элеонора оказалась в непривычной для себя роли виноватой, причем виноватой вполне заслуженно. Она очень старалась работать безупречно, и если случалось получать нагоняй, то внутреннее сознание своей правоты поддерживало и не давало впасть в отчаяние.

Другое дело, когда она действительно была виновата. В таких случаях Элеонора буквально чувствовала себя больной и угрызения совести очень долго ее не отпускали.

Сейчас вина ее была косвенная, но очевидная. Самое время впадать в отчаяние, и, в общем, сидя в кабинете Стенбока в позорном ряду провинившихся, Элеонора хотела это сделать, только никак не получалось.

Мысли все были дома, о том, что обязательно надо купить Соне новое зубное кольцо, потому что ее любимое похитил Полкан и с упоением сгрыз, то ли хотел помочь своей обожаемой юной хозяйке справиться с задачей, то ли просто вспомнил детство. Они не разрешали псу играть с Соней, оставлять их без присмотра в одной комнате было строжайше запрещено, уходя в школу, Петр Константинович закрывал Полкана в родительской спальне, а Надежда Трофимовна занималась с Сонечкой в большой комнате. Элеонора боялась, что пес обозлится на такое нарушение его свобод, но странное дело, он искренне полюбил свою юную угнетательницу, и Соня в нем души не чаяла, тянулась ручками и смеялась, и хоть ей еще рано было начинать говорить, но Петр Константинович клялся, что собственными ушами слышал, как она произносит «По-ка», имея в виду Полкана, и сомнений никаких в этом быть не может.

Время идет, девочка растет, скоро можно отдавать в ясельки, но Элеоноре страшно не хотелось этого делать. Пусть Сонечка побудет дома с няней, пока та в силах работать в столь экстремальных условиях, бок о бок со служебной собакой и с помешанными на работе родителями. Надежда Трофимовна, несмотря на свою суровую и строгую натуру, как-то сразу сделалась членом семьи и поддержит Костю, в случае если его жену арестуют или она, например, умрет. Последнее время Элеонора чувствовала себя неважно. Кружилась голова, мутило, и утром бывало так трудно встать с постели, будто ей уже исполнилось девяносто лет. Элеонора думала, что надо бы посоветоваться с врачом, огромным усилием воли буквально отрывала себя от кровати и потихоньку расходилась, так что к обеду чувствовала себя хорошо и решала, что утром был всего лишь приступ подсознательного нежелания жить среди страха и лжи. «Дорогое подсознание, если это ты, то заткнись, пожалуйста, – увещевала Элеонора, – высказалось один раз, и спасибо, но мне есть ради кого влачить свое существование». Но утром все повторялось, ей снова было не встать и тошнило от одной мысли, что нужно идти в кухню и заводить примус. Возможно, просто кончилась молодость и стало трудно успевать все, но другие женщины тоже тянут на себе и дом, и работу, а не жалуются, чем она хуже?