Книга Прибавление семейства, страница 62 – Мария Воронова

— Это настоящая проблема, когда свидетель утаивает информацию из самых лучших побуждений. Не хочет ранить близкого человека, портить отношения, поэтому предпочитает умолчать о чем-то, что, как ему кажется, не имеет к делу прямого касательства, – сказала Ирина, сделав строгое и грустное лицо, – а между тем именно эта деталь может кардинально изменить ход процесса.

— Вот именно, – Гортензия Андреевна демонстративно щелкнула шариковой ручкой и занесла ее над блокнотом.

— Так а что я? Сказала все, о чем спрашивали.

— Насколько я помню, Нина Ивановна, про отношения в семье Черновых вы предпочли не распространяться.

— Сказала, что знала.

Хозяйка насупилась и скрестила руки на груди, а Ирина сообразила, что человеку, пережившему сталинскую эпоху, бесполезно рассказывать про психологические нюансы.

— Нина Ивановна, вас никто не обвиняет в даче ложных показаний, – поспешила она исправиться, – вы честно исполнили свой гражданский долг, у закона к вам нет абсолютно никаких претензий. Наш визит носит сугубо неофициальный характер.

«И если бы ты знала, насколько неофициальный, то немедленно вышвырнула бы нас за порог», – мысленно докончила Ирина.

— Правда?

— Ну конечно! Мы ведь не ведем никаких протоколов.

— Пока не ведем, – веско заметила Гортензия Андреевна и провела в блокноте жирную черту.

«А ведь и правда проблема интересная, – пришло вдруг в голову Ирине, – то, что легко выговаривается в кабинете у следователя, почти невозможно бывает озвучить в зале суда, публично, в присутствии людей, с которыми тебе придется жить дальше. Вот в чем гениальность сталинских троек, там доносчикам не приходилось нести никакой ответственности за свои поклепы. А в период демократии зато честным гражданам несладко. Допустим, ты знаешь, что муж жил с женой как кошка с собакой, это правда, и следователю ты честно об этом говоришь, а на суде в присутствии этого самого мужа у тебя язык прилипнет к горлу, потому что тебе с ним дальше существовать в одном доме, встречаться у почтовых ящиков, одалживать соль…»

— Понятно, что чисто психологически о близких людях плохо говорить не хочется, – осторожно начала Ирина, но хозяйка немедленно перебила ее.

— Никого я не выгораживала, вы мне это не пришьете! Можете хоть старые протоколы почитать, когда милиция приходила, я сразу им сказала, что отношения в семье были плохие. Буду я еще этих выскочек покрывать, ага, сейчас!

— То есть вы с ними не состояли в приятельских отношениях? – уточнила Ирина.

Хозяйка отмахнулась:

— Какой там… Чернов этот сам себе на уме, и жена его, прости господи, неприятная женщина была.

— Да? Зачем же вы тогда у них работали? – спросила Гортензия Андреевна.

— Когда копейки получаешь, так уж не выбираешь, кто хороший, кто плохой.

Гортензия Андреевна сочувственно кивнула:

— Да, нужда заставляет многое терпеть. Так что ж, они прямо при вас скандалили?

— Чего не было, того не было. Аврора, как и я, работала сутки через трое, и всегда говорила днем приходить, пока муж на работе. Но через стенку-то слышно, как они орали.

— И о чем?

Ирина кашлянула, намекая Гортензии Андреевне, что она слишком уж явно перешла от темы научного исследования к семейным дрязгам Черновых, но старушка украдкой подмигнула ей, мол, все нормально. И действительно, Нина Ивановна с удовольствием пустилась описывать подробности.