Книга Утопающий во лжи 17, страница 104 – Лев Жуковский

Или же всё было куда проще. Сами эти сущности не могли столь глубоко влиять на механизмы Системы. Не могли полностью распоряжаться тем, что прошло через её структуру.

С Тхалом, с червем Бездны, с дарами, оформленными в виде навыков и благословений, постоянно ощущалась эта странная двойственность: чужая воля присутствовала, но была заключена в форму, где ей приходилось соблюдать хотя бы часть правил. Не из доброты. Не из справедливости. Не из-за собственных моральных законов. Просто потому, что иначе Система не пропустила бы её в таком виде.

Однако, со Столпом Света всё было иначе. Для него, казалось, не возникло вообще никаких ограничений. Он сумел обойти их, или, что вероятнее, попросту наплевал на них. Воплотил в жизнь то, что пожелал, действуя лишь по своим правилам. А уже Система подстроилась под фактически ультимативные требования, попытавшись, к примеру, проклятием Тхазара уравновесить вмешательство. И выглядело это, если честно, не самым величественным образом.

Слишком неловко. Слишком похоже на то, как мелкий писарь пытается внести поправку в указ царя, уже высеченный на небесном камне.

Именно этим для меня была дискредитирована и власть осколка последней воли Талиора. В первый раз по-настоящему я задумался об иллюзорности её могущества. Да, Система обладала колоссальной властью. Да, она могла давать уровни, навыки, проклятия, пути, ограничения и награды. Но абсолютной ли была эта власть? Теперь я всё чаще сомневался в этом.

Хотя, конечно, я мог ошибаться. Живое существо очень любит считать, что поняло высшие механизмы мироздания, едва увидев пару трещин на их поверхности.

Но одно было очевидно: будь иначе, Тзинч не стал бы делать мне предложение. Он не уговаривал бы. Не расписывал бы грядущее величие. Не тянулся бы словами, образами, обещаниями и мягкой отравой влияния. Он просто захватил бы мою душу.

А раз этого не произошло, значит, даже он не мог нарушить свои же изменчивые законы. Или не мог нарушить условия, через которые его дар оказался связан с Системой. В любом случае, это давало мне главное, не свободу, нет. До свободы в этом хаосе было далеко. Но давало время.

А время, это уже оружие. Пусть даже ржавое. Пусть даже без рукояти. Пусть даже с лезвием, направленным и в мою сторону тоже. Но за мою жизнь и такого бывало не было в моих руках в нужный момент.

Ведь наблюдать образы возможностей, которые обещал мне даровать Тзинч, без алчного содрогания было попросту невозможно.

Я мог сколько угодно презирать чужую власть над собой. Мог сколько угодно повторять, что не верю в доброту древних сущностей. Мог трезво понимать, что любое предложение такого масштаба скрывает цену, которую на самом деле выплатить никогда не удастся. Но я не был камнем. Во мне всё ещё жил старый гоблин, который когда-то мечтал о лишнем куске мяса, о возможности пережить следующий день, о силе, достаточной, чтобы не склоняться перед каждым аристократом.

А Тзинч предлагал не кусок мяса. Он предлагал миры. Он показывал мне возможность видеть вероятности будущего без изъяна. Не рывками, не мутными предчувствиями, не через опасные ритуалы предвидения, где каждая ошибка может стать концом твоей судьбы. Нет. Постоянно находиться в переплетении потоков эфира. Видеть, как варианты событий расходятся и сходятся, как решения смертных меняют линии войн, как гибель одного ребёнка в забытой деревне через сто лет приводит к падению империи.