Книга Варяг III, страница 122 – Иван Ладыгин

Прошла вечность, и Торгнир повернул голову. Это далось ему невероятным усилием — можно было видеть, как напряглись мышцы на его шее, как сжались челюсти. Он попытался что-то сказать, но изо рта у него вырвался лишь хрип, бульканье и пузырьки алой пены, которые дождь тут же смыл холодной волной. Торгнир собрался с силами, и его левая рука оторвалась от грязи. Медленно, миллиметр за миллиметром, она поползла по мокрой земле в пространство между ними.

Лейф, с трудом фокусируя затуманивающийся взгляд, увидел этот жест. Увидел дрожащие, окровавленные пальцы, тянущиеся к нему. Что-то дрогнуло в его искаженном болью лице. Его собственная правая рука, та, что все еще сжимала древко топора, торчащего в брате, с тихим стоном оторвалась от рукояти. Она упала в грязь, потом, превозмогая невероятную слабость, поползла навстречу. Их пальцы встретились в лужице между ними. Не сцепились в сильном рукопожатии. Просто коснулись. Кончики пальцев. Холодные и окровавленные…

— Всю… жизнь… — прошептал Торгнир. — Я скрывался… в твоей… тени… Хотел… чтоб отец… увидел… что и маленький… волчонок… может…

Он не договорил, но Лейф всё понял. Всю ту детскую ревность, всю жажду признания, всю боль от отцовского равнодушия, что копилась годами и вылилась в эту кровавую бойню.

Лейф, превозмогая агонию, которая свела бы любого другого с ума, приподнялся на локте. Грязь хлюпнула. Он потянулся к брату, а затем прижался головой к его окровавленному лбу. Это был жест прощания и братства, которому не было места при жизни. Жест, в котором не осталось ни вражды, ни гнева, ни обиды. Только две жизни, стекающие в осеннюю грязь.

— Дурак… — выдохнул Лейф, и облачко бесконечной печали сорвалось с его губ. — Братец мой… Какой же… ты был дурак…

Их дыхание синхронно замерло. Затихло. Пальцы, лежащие друг на друге, разжались. Они лежали теперь лоб ко лбу, глаза закрыты, лица почти умиротворенные, а дождь омывал их, будто пытаясь смыть с них всю боль, всю ненависть, всю непростую, исковерканную, но настоящую любовь, что таилась под ней.

В уголке влажных глаз что-то блеснуло… Я перевел взгляд и увидел, как Ульрик отстранил руку воина — легко, почти бездумно, будто смахивал пылинку с древней книги. Воин отшатнулся, будто его коснулся жалом незримый шершень, и уставился в землю, в ту самую грязь, что медленно поглощала всех нас.

Тяжелый плащ, пропитанный дождем и горем, соскользнул с его плеч. Он упал с глухим вздохом, сминаясь в бесформенную тень у его ног. Ульрик попытался подняться с носилок.

Его руки содрогнулись под тяжестью жизни — всей, что осталась. Он приподнялся, опустил болезненные конечности на землю, и мы затаили дыхание. Его проклятая нога подломилась. Он упал лицом в холодную липкую пасть земли. Из его груди вырвался стон разрываемой парусины.

И он снова уперся.

И отправился в путь, что растянулся в вечность. Он пополз, потом пошел на четвереньках, и это было страшнее любого марша. Каждое движение было битвой. Каждое содрогание мышц — тихим подвигом. Он волочил свою больную ногу, как поэт волочет любимое, но непосильное бремя — правду, от которой нельзя отказаться. Грязь липла к нему, обволакивала, старалась приклеить к земле, но он отрывался. Снова и снова. Он превращался в существо из глины и воли, в саму печаль, обретшую форму.