Книга Варяг II, страница 67 – Иван Ладыгин

— Боги молчат на его счет. Причины этого скрыты в тумане, что стелется между корнями Иггдрасиля. Но ты обязательно узнаешь обо всём… когда придет время. И время это будет горьким.

Сердце Сигурда сжалось от дурного предчувствия. Он попытался отогнать его, переведя тему на самое важное.

— Что с моим сыном? С Ульфом? Он жив? Добудет ли он славу?

На губах вёльвы появилась странная, искривленная улыбка.

— Сейчас он впечатляет богов, ярл. И своей жестокостью, и своей доблестью. Не сомневайся. Один уже заметил его. Вороны его уже каркают.

Грудь Сигурда с облегчением расправилась. Значит, все идет по плану. Жестокость — не порок, а инструмент.

— Он вернется ко мне с победой?

Вёльва замерла, ее пальцы вдруг затряслись над веретеном.

— Да… Он вернется. Но он вернется измененным. Он будет могуч, как драккар конунга, несущийся на всех парусах. Но и холодным, как зимнее море, что сковано льдом до самого дна. Его сердце станет тяжелым якорем, а душа — пустой, как выпотрошенная рыба.

Сигурд не стал вникать в эти поэтические ужасы. Главное — сын вернется. Могучий. Сильный. Остальное — чепуха.

— Спасибо! — он выдохнул, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение. — Ты меня успокоила!

Он резко развернулся и вышел из душной хижины, хлопнув дверью. Он не увидел, как черный кот у ног вёльвы выгнул спину и глухо зашипел ему вслед. Он не услышал, как сама старуха прошептала в пустоту, глядя на его серебро с отвращением:

— Успокоила? Глупец! Я лишь указала на бурю. Но ты принял ее за солнце…

Хакон проснулся от того, что замерз.

Он лежал на жесткой скамье в главной горнице Рюрика, и все его тело ломило, будто его молотом били… В висках стучало. В горле першило. Он провел рукой по лицу — ладонь соскользнула с мокрого лба. Вся одежда промокла насквозь, будто его вытащили из осеннего фьорда. В голове стоял тягучий, как смола, туман.

Лихорадка, кружившая его несколько дней, наконец отступила, оставив после себя слабость и горькое послевкусие.

Он с трудом поднялся на локте и протер глаза. В доме было тихо. Даже слишком тихо. Воздух смердел потом, болезнью и тлением. Паршивый запах… Выгребная яма пахла лучше!

У напольного очага, где еще тлело несколько угольков, лежали вповалку его люди — Колль, Кетиль, Асмунд и другие, а также рабы Рюрика — Торбьёрн и Эйнар. Они спали, укрытые своими плащами. Спали неестественно крепко: без храпа, без сонной верткости.

Хакон сполз со скамьи, его ноги подкосились, и он едва удержался, ухватившись за стол. Сделал шаг. Еще. Подошел к первому — к Коллю. Тот лежал на боку, лицом к стене. Хакон грубо тронул его за плечо.

— Колль. Проснись, старый хрыч.

Тело было холодным и одеревеневшим. Хакона будто ударили по темени. Он резко перевернул Колля на спину. Глаза друга, с которым они прошли два десятка походов, остекленели. На губах засохла пена.

Хакон отшатнулся. А затем кинулся к Кетилю. Тот же ледяной холод, то же окаменелое безразличие смерти. Асмунд. Торбьёрн. Эйнар. Все. Все до одного.

Он отступил на середину горницы, и тихий, бессильный рев вырвался из его груди. Он скрипел зубами, сжимая кулаки так, что ногти до боли впивались в ладони. Горькая и бесплодная ярость закипала в нем жарким вулканом.

Эти мальчишки… Эти проклятые мальчишки, которых он по глупости впустил в этот дом… Его минутная дурацкая доброта! Принцип гостеприимства, чтоб его! Хель бы побрала все эти принципы! Получается, он зазря зарубил Стейна, усмиряя тот бунт? Получается, зря пустил заразу на порог?