Книга Бремя власти IV, страница 83 – Иван Ладыгин

— Николай, — повторила она, уже почти умоляя. Она прикоснулась к его щеке. Кожа была прохладной. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Его губы были мягкими, но пассивными. Это был поцелуй-призрак, отклик без ответа. Механика без души. Он не оттолкнул ее, но его руки не обняли ее, а остались висеть по швам. Через мгновение он мягко, но твердо взял ее за запястья и отстранил.

— Прости, Валерия, — сказал он, будто зачитывал доклад. — Я… смертельно устал.

Он развернулся, дошел до кровати и рухнул на нее лицом вниз, не раздеваясь и не снимая сапог. Мгновение — и его дыхание стало ровным и глубоким. Слишком ровным. Слишком глубоким…

Она стояла над ним, обиженная и сбитая с толку, униженная. Слезы подступили к глазам, она сжала кулаки. Это была не просто усталость. Это было что-то другое. Она присела на край кровати и осторожно коснулась его затылка.

Кожа пылала, будто раскаленный металл. Лихорадка!

Николай перевернулся и заговорил с закрытыми глазами. Нечленораздельно, с хрипом и всхлипами. Обрывки заклинаний на забытых, гортанных языках. Проклятия, от которых застывала кровь. Имена давно умерших царей и демонов. Потом его шепот стал чуть яснее, прорываясь сквозь бред:

— … не могу… пустота… как включить жизнь?.. Мак, где фильтр?.. Я должен контролировать… все расползется… Империя… не могу чувствовать… Валерия… прости… я не могу… Мои дети… Все мои дети мертвы… Все мои друзья и жены мертвы… Валерия… Где ты?

Орловская с ужасом заметила, что клыки Николая заметно удлинились и заострились — они хищно поблескивали в полумраке. А его аура… она всегда чувствовала ее как ровное теплое золотое сияние. Теперь же его тело окутывало пульсирующее, неровное марево. Золотые всполохи прорывались сквозь клубящуюся, багровую тьму, словно молнии в ядовитом тумане. Ядро хаоса внутри него просыпалось, борясь с усмирившей его волей.

Она отшатнулась, прижав руку ко рту. Это был не ее Николай. Это было нечто иное, чудовищное, бьющееся в лихорадке в оболочке человека, которого она любила.

* * *

Анна осталась одна в своей каморке — тесной, каменной клетке, смердящей сыростью и ладаном. Дверь была заперта. Фасад инквизитора, стоивший ей титанических усилий, рухнул, и наружу хлынуло все, что она так тщательно подавляла все эти месяцы. Она не просто «осознавала чувства». Она устроила себе дознание, резанув свою душу острым лезвием правды.

Ее ненависть к императору… Да, она была. Глубокая, как шрам. Но это была обратная сторона неразделенной, растоптанной, осмеянной страсти. Он взял ее будущее, ее любовь, ее место подле трона — и выбросил, как отработанный материал. А теперь вернулся. Не человеком, а богом, демоном, императором — тем, перед кем она, Анна Меньшикова, вынуждена была преклонить колени и молчать.

Ревность… Она отравляла ее долг, как медленный яд. Эта охотница, эта солдатка заняла ее законное место. И вид того, как та тщетно пыталась достучаться до него, принес Анне странное, темное, сладкое удовлетворение.

Но самым ужасным и греховным был вид его страданий, его явной борьбы с чем-то внутри. Он будил в ней не жалость, не сострадание сестры во Христе, а злорадное, языческое: «Пусть страдает. Пусть узнает, каково это — быть разорванным изнутри, быть брошенным и не понимать, что происходит. Как страдала я».