Книга Бремя власти IV, страница 61 – Иван Ладыгин

Кадзивара налил в обе глиняные чашки свежего зеленого чая. Аромат взвился в воздух терпким облаком.

— Мудрый самурай не бросается в бой, не оценив силы противника и не убедившись в надежности своего меча. Наши острова далеки от владений медведя. И холодные камни севера мало прельщают тех, кто привык к цветению сакуры.

— О, это не вопрос привлекательности земель, — мягко парировал Чарльз, делая следующий ход. — Это вопрос принципа. Того самого порядка, при котором каждый зверь знает свои границы. Новый медведь… он несет иной закон. Закон силы, не обремененный старыми договорами и условностями. Он бросает вызов не просто соседям. Он бросает вызов самому мирозданию, с его вековыми иерархиями. И если сейчас не подрезать ему когти, завтра уже может быть поздно. Морская держава, которую я имею честь представлять, готова предоставить своим союзникам самый острый клинок и самую прочную кольчугу. Чтобы удар был стремительным и точным. Как удар катаны.

Морроу посмотрел прямо на Кадзивару. Взгляд англичанина был холодным и твердым.

Японец медленно поднял глаза.

— Император Восходящего Солнца выслушает доводы старого и уважаемого друга. Мудрость требует взвесить все. И чаша войны, и чаша мира — обе тяжелы. Но чаша, наполненная до краев одним лишь чаем, может принести лишь краткое утешение, но не насыщение на долгую дорогу.

Он взял последний белый камень. Его движение было обманчиво плавным и неспешным. Камень коснулся доски с едва слышным стуком. И весь баланс сил на гобане мгновенно переменился. Агрессивная экспансия черных оказалась окружена, отрезана, обескровлена. Исход партии был решен.

— Кажется, я проиграл, — констатировал Чарльз с легкой, почти незаметной улыбкой. Поражение в Го его не огорчило. Оно было лишь частью более крупной игры.

— Не проиграли, Морроу-сан, — поправил его Кадзивара, его губы тронуло подобие улыбки. — Вы получили ценный урок. Иногда чтобы победить, нужно позволить противнику поверить в свою победу. И терпеливо ждать, когда он совершит ошибку. Как ждут первого снега, чтобы увидеть истинный рисунок ветвей на деревьях. Ваше предложение будет озвучено трону. А теперь… позвольте предложить вам еще чаю. Пока он не остыл.

* * *

Поезд весело отстукивал медитативную трель по рельсам. Чугунный ритм, мерное покачивание, запыленное стекло, за которым мелькали бесконечные версты сибирской тайги. Серая, унылая бесконечность.

Анна Меньшикова сидела в своем купе, укутавшись в простой, но теплый плащ из темной шерсти. Привилегии статуса дворянки и нынешнего ранга в инквизиции обеспечили ей уединение, но не смогли даровать покой.

Она смотрела в окно, но не замечала ни вековые ели, ни осенние ржавые просторы, ни проносящиеся мимо поезда. Вместо этого на стекле призрачным инеем вырисовывались лица тех, кто навсегда покинул ее. Мама мирно улыбалась. Отец курил трубку и нежным взглядом гладил ее щеки. Глеб застенчиво прятал глаза под пушистыми ресницами. Но эту идиллию в финале постоянно разрушал навязчивый образ Николая… Или того, кто скрывался за его маской, с янтарными глазами, полными холодной решимости.

После столичного кошмара, после прорыва демонов и кровавой бани, инквизиция сбросила перчатки благородства. Теперь это был карающий меч Церкви, заточенный против любой скверны.