Книга Бремя власти IV, страница 23 – Иван Ладыгин

И, не дожидаясь возражений, Елизавета Орловская решительно потащила свою дочь прочь из будуара. Навстречу шелкам, зеркалам и редкому миру чисто женских забот. Войны, порталы и государственные дела могли подождать пару часов.

«В любви есть некоторая романтика, в помолвке — никакой, ведь помолвка большей частью кончается свадьбой»

Оскар Уальд

Эта боль раздражала… Она стала моей постоянной спутницей, фоном к каждому движению, к каждому вздоху в этом изношенном теле. Сегодня, накануне помолвки, она грызла кости с особым, ироничным усердием. Каждое усилие стоило крови — в переносном, пока еще, смысле.

Меня окружала адская машина из ножниц, бритв, парфюмов и тканей. Главная Швея Империи колдовала над моим парадным мундиром. Ее помощницы, юные и румяные, но с глазами загнанных мышей, метались с утюгами, щетками и коробочками, полными золотого шитья. Воздух гудел от их взволнованного шепота.

— Ваше Величество, пожалуйста, не двигайтесь! — ворчала Швея, в очередной раз пытаясь подогнать под мой тощий стан бархат и золотую парчу, из которых явно шили для здорового мужчины. Ее пальцы тыкали в меня, как иглы. — Еще чуть-чуть… Здесь подтянуть… Ах, эти плечи! Совсем не как у покойного Государя-батюшки! — Она вздохнула так, словно лично винила меня в смерти Юрия Соболева.

Я стоял, как истукан, на низком постаменте перед трюмо в три человеческих роста. Отражение казалось чужим: бледное лицо с резкими скулами, тени под глазами глубже, чем пропасти Запределья, и эти проклятые янтарные зрачки, светившиеся из глубины, словно угли в пепле. Какой-то дерзкий парикмахер пытался уложить мои рыжие волосы в «изящные локоны». Я чувствовал себя обряженной обезьяной на цепи. Внутри Кольца Мак тихо хихикала, наблюдая за этим фарсом через нашу связь.

«Господин, вам очень идет этот золотой шнурок на пузе! Прямо как праздничная лента на бочке с порохом!» — донесся ее мысленный голосок.

«Мак, — мысленно огрызнулся я, — если не замолчишь, заставлю поливать Скверну вонючим навозом. Вручную.»

Хихиканье стихло, сменившись возмущенным фырканьем.

В этот момент раздался сдержанный, но настойчивый стук в дверь моих личных покоев. Все замерли. Даже Швея оторвала взгляд от моих «неидеальных» плеч.

— Войдите! — бросил я, пользуясь моментом, чтобы сбросить оцепенение.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулось бледное, озабоченное лицо старшего камердинера.

— Ваше Величество, — он проглотил комок, — вас беспокоит… госпожа Анна Меньшикова. Просит аудиенции. Говорит, дело не терпит отлагательств.

Анна? Здесь? Сейчас? Удивление, холодное и острое, кольнуло сильнее боли в Источнике. Что могло привести ее сюда, в самое логово «чудовища», накануне помолвки с другой? Любопытство пересилило раздражение от парикмахерских мук.

— Впустите, — приказал я. — И… все вон. Немедленно. — Я с удовольствием махнул рукой в сторону швеи и ее свиты.

Возражений не последовало. Швея лишь язвительно скривила губы, но собрала свои иглы и булавки с быстротой, достойной лучшего применения. Парикмахер замер с расческой в воздухе, потом тоже ретировался. Через минуту покои опустели, оставив лишь запах дорогих тканей, помады и моего собственного напряжения. Камердинер исчез, чтобы впустить гостью.

Анна переступила порог. И я едва узнал ее.