Книга Сегун I, страница 87 – Иван Ладыгин

Мои змеи — пять огромных, трёхметровых созданий из промасленной бумаги на ажурных каркасах из бамбука — уже парили в вышине. Их держали на длинных, туго натянутых верёвках самые крепкие и ловкие парни деревни: Кэйдзи и Таро, сыновья кузнеца, их лица были серьёзны и полны гордости; Тоё, сын рыбака, стоял на возвышении, ловя потоки ветра. Карпы извивались в ночных воздушных течениях, их раскрашенные чешуи — синие, как глубина, красные, как закат, золотые, как первый луч — мерцали в лунном свете, то вспыхивая, то угасая. Они были призрачными, невесомыми и прекрасными. Люди завороженно смотрели вверх, забыв на время о мисках с едой и кружках с сакэ. На их загрубевших лицах то и дело вспыхивали искренние улыбки.

Я вдыхал этот вечер полной грудью — и чувствовал то, чего не испытывал очень давно. Тёплый покой сопричастности к светлому и доброму… Оказывается, человеку для счастья не так много-то и нужно.

При этом я не сидел без дела… Согласно чёткому плану, который Нейра вывела у меня перед глазами полупрозрачным текстом, мне пришлось пообщаться почти со всеми ключевыми фигурами Танимуры. Я поздравил Харуо с тем, что его сын, тот самый парень с рваной раной, уже ходит без помощи и даже помогает по хозяйству. Обменялся парой скупых, но полных взаимного уважения слов с угрюмым Дзюро-лесником, который, на удивление, кивнул в сторону змеев и хрипло процедил: «Неплохо летают». Выпил небольшую чашку тёплого, сладковатого сакэ с Кэнсукэ и его женой, которая украдкой смахнула слезу, глядя на ликующих детей. Даже старая Митико, проходя мимо, одобрительно хлопнула меня по плечу и пробормотала: «Молодец, парень. Красиво».

[Социальные взаимодействия: интенсивные и позитивные. Уровень принятия в рамках данного микросоциума достиг отметки 75%. Рекомендация: поддерживать текущий темп. Избегать изоляции, но и не навязываться.]

Я мысленно отключил надоедливый голос через созерцательную медитацию и погрузился в атмосферу праздника. А когда я думал, что эта ночь уже попросту не может стать совершеннее, судьба удивила меня…

Краем глаза я уловил странное движение на площади… Словно часть ночи внезапно обрела форму и шагнула в круг света. Её кимоно, раскрашенное в индиго, сидело на ней так, будто выросло из её кожи… Каждая складка ложилась безупречно. Каждый шов был совершенен в своей незаметности. Волосы — чёрные, как только что растёртая тушь, — были убраны в обманчиво простую причёску, скреплённую одной шпилькой. Сама шпилька была из тёмного дерева, и на конце её сидела крошечная резная птичка, такая детальная, что, казалось, вот-вот вспорхнёт и улетит восвояси… За спиной у девушки мелькал длинный узкий футляр для лютни…

Она была невероятно красива… Овал лица дышал непорочной чистотой, как первый день зимы… Губы, будто слегка тронутые холодом, хранили оттенок спелой вишни. Брови — два тонких мазка тушью, поставленные рукой гения, прятали глаза… Большие, тёмные, чуть раскосые. В них скрывалась загадка древнего Сфинкса и спокойствие глубокого горного озера, в котором тонет небо. Она смотрела на праздник, на людей, на парящих в вышине бумажных карпов — и её взгляд был подобен взвешиванию. Так опытный художник глядит на пейзаж, который собирается запечатлеть — видя не только формы, но и душу, игру света и скрытую историю.