Книга Сегун I, страница 79 – Иван Ладыгин

Завтрак готовил сам. Это стало частью нового уклада, медитацией в действии. Я раздул угли в ирори, поставил на железную подставку маленький глиняный горшок. Насыпал туда горсть риса, залил водой из кувшина. Пока каша варилась, нарезал тонкими, почти прозрачными ломтиками вяленую оленину и маринованную редьку — то, что осталось от даров соседей.

Присев у очага, я погрузился в трапезу, как в воду. Рисовые зёрна были отдельными жемчужинами, которые таяли во рту, отдавая тепло. Мясо, прожаренное до каменной твёрдости, заставляло челюсти работать в мерном медитативном ритме, а его дымный дух приятно цеплялся за нёбо. Редька же взрывалась во рту хрустящей яростью и омывала всё внутри терпким холодком. Тело принимало в себя мир, зерно за зерном, и наполнялось тихой силой для громкого дня.

Потом началась уборка. Я подмел татами. Протёр пол. Вытряхнул постельные принадлежности и развесил их на свежем воздухе. Затем всё заправил, как учил меня Нобуру: углы были чёткими, а складки — идеальными. В армии у меня тоже все было безукоризненно, но старый японец был самым настоящим маньяком аккуратности. Это передалось и мне… Беспорядок в доме, говорил он, рождает беспорядок в душе. И я находил в этой простой мысли покой. Вся комната становилась мандалой и отражением внутреннего состояния.

Я даже усовершенствовал постель. Под тонкий футон подложил слой сухой, мягкой травы, собранной на солнечных склонах. Она пружинила, дышала и хранила тепло лучше, чем голые татами. Невидимое улучшение, оценить которое мог только тот, кто на нём спал.

Всё это время Нейра не переставала комментировать мои действия. Она будто превратилась в маленькое насекомое, жужжащее у виска. Такая же надоедливая тварь…

[Энергозатраты на бытовую активность: низкие. КПД использования времени: 38%. В период с 06:00 до 07:30 можно было провести две силовые тренировки или разработать план по оптимизации системы орошения нижних чеков. Предлагаю внести коррективы в расписание.]

Я мысленно отмахнулся, как от назойливой мухи. Вместо ответа взял в руки трофейный клинок — тот самый, с простой круглой цубой. Вытащил его из ножен и осмотрел. Сталь была хорошей, но на лезвии виднелись зазубрины и тёмные пятна — следы прошлого боя и недостаточного ухода. От клинка тянуло скучной гарью кузни и тяжёлым маслом. А еще он пах погасшими жизнями…

Я принёс точильный камень и устроился на пороге, в луже солнечного света. Движения рождались сами — неторопливые, круговые, как течение воды. Мокрое лезвие шипело на камне ровно и глубоко, и это шипение было похоже на дыхание. Как будто сталь наконец могла выдохнуть всё, что впитала, и заснуть с чистым сердцем.

Это была медитация в движении. Я чувствовал, как внимание сужается до узкой полосы стали, до контакта металла с камнем, до ритма. Мысли уплывали, как осенние листья по реке. Давление в затылке — присутствие Нейры — становилось фоновым шумом, чем-то далёким и неважным. В эти минуты я был только здесь. Только в этом моменте…

— Техника заточки примитивна, но адекватна для доступных инструментов, — сказала Нейра. — Угол выдержан. Рекомендую совершить ровно 120 проводок для каждой стороны. Превышение приведёт к излишнему снятию материала.

Я сделал ровно сто двадцать. Не больше, не меньше. Не потому, что слушался. А потому, что число было круглым и завершённым. Потом отполировал клинок куском мягкой кожи, пропитанной маслом. Сталь заиграла тусклым глубоким блеском, как вода в колодце при свете факела. Он был готов.