Книга Трупы Большого театра, страница 48 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Занавес пополз, закрывая от зрителей сцену. Некоторое время они еще продолжали хлопать. Степанов заметил растерянную Машу, озиравшуюся в поисках мужа и сына. Двинулся к выходу и Овчинников в сопровождении своей Амалии, ее платье продолжало вызывать неподдельный интерес у женщин. Степанов вышел из ложи в коридор и столкнулся нос к носу с Мизгирем — Тимошенковым. Степанов загородил вход в ложу.

— Ну как? — поинтересовался Тимошенков, еще не снявший театральный костюм. Он имел в виду, конечно, постановку оперы.

— Замечательно, — сухо похвалил следователь.

— А мне вот не понравилось, — возразил Тимошенков. — Томская пела лучше. А что Михал Михалыч думает? — Тимошенков попытался заглянуть в ложу, но это ему не удалось.

— По-моему, ему тоже понравилось. Потом спросите у него.

— А сейчас нельзя?

— Нельзя.

И вдруг появился Сафьянов в сопровождении своих приближенных. Премьер явно нервничал.

— Что же это? — обратился он к Степанову, а затем и к Даниилу Евгеньевичу, приехавшему вместе со следственной бригадой. — Сначала Томская, потом директор, а теперь вот и сын Томской.

— Это не сын Томской, — возразил Степанов.

— Как? — Лицо Сафьянова выразило удивление.

— Это не Антон Томский. Это студент, случайно проникший в ложу, сокурсник моего сына, — объяснил Степанов.

— Сокурсник сына, — повторил Сафьянов.

Степанов испугался. Пожалуй, он вполне мог превратиться из следователя в подозреваемого.

Знакомый охранник приблизился к Царедворскому и проинформировал:

— Артемий Ефимович, она опять ходит.

Мгновенно наступила тишина.

— Кто? — машинально спросил Царедворский.

— Да вот моя жена уже говорила следователю. Моя жена здесь билетершей работает. Томская ходит.

— Бред! — воскликнули все чуть не хором.

Компания двинулась за кулисы.

— Вон там, — охранник показал в гущу креплений декораций.

— Никого, — констатировал Царедворский.

— А вы что здесь делали? — строго обратился Сафьянов к охраннику.

— Шел свет выключить.

И тут свет внезапно погас, и все очутились почти в полной темноте. Степанов вытянул руку и задел чью-то щеку. Должно быть, это была щека Даниила Евгеньевича. Степанов услышал, как Даниил Евгеньевич чертыхнулся. Затем пальцы Степанова уткнулись во что-то металлическое. Наверное, в пистолет одного из охранников премьера.

Глаза растерянных людей различили слабое свечение. Это светились огоньки искусственного костра, в котором, по замыслу драматурга Островского и композитора Римского-Корсакова, погибала Снегурочка.

Степанов увидел еще одну руку, прямо перед его носом проплыл пистолет. Все невольно двинулись к искусственному свету костра. Театральный охранник и Битнев двигались по сцене, вытянув руки. Кажется, оба искали рубильник, но охранник знал, где тот находится, а Андрей Алексеевич — нет. Степанов разглядел силуэт Сафьянова, вальяжный и даже несколько грузноватый. Раздался чей-то громкий вздох. По авансцене пронеслась человеческая тень, прыгнула в искусственный костер и исчезла. В тот же миг прозвучал выстрел и в ответ — отчаянный вопль.

Зажегся свет. У рубильника застыл театральный охранник. Битнев упал на доски сцены.

— Она там! — крикнул Даниил Евгеньевич, указывая на качнувшийся занавес.

Степанов кинулся к занавесу вслед за ним. Рослый охранник Сафьянова приостановился, вскинув оружие.