Книга Трупы Большого театра, страница 35 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

— Кажется, понимаю.

— Молочкова грозилась отравить Томскую.

— Да ну! Бабьи бредни.

— Бабьи-то бабьи, а Томская исчезла, и Скромный мертв. Да еще и эта Грушева. Тихая такая мышка, а сама умирает от зависти к Молочковой. Кстати, исчезновение Томской многое меняет в театре. И для большинства эти перемены — к лучшему. А теперь в театре развернулась новая интрига: пока не ясно, кто же займет директорское кресло вместо Скромного. Соревнуются как минимум трое: главный режиссер Артемий Ефимович Царедворский, главный дирижер Борис Семенович Грибаков и недавно назначенный председатель Попечительского совета, твой недавний клиент, бывший банкир, Григорий Александрович Овчинников. Да, и он тоже.

— Откуда ты знаешь?

— Сарафанное радио.

— Эх, зря я тогда не посадил Овчинникова, — Андрей Алексеевич усмехнулся.

— А было за что?

— Было.

— Звонок сверху?

Андрей Алексеевич пожал плечами.

— Значит, ты слишком далеко зашел в своем расследовании, и потому тебя и перевели из «экономистов» к нам в «криминал»?

Лицо Андрея Алексеевича побагровело. Он отлично понимал, что имеет в виду Степанов. Сотрудников отдела экономической преступности с легкой руки журналистов прозвали «экономистами». И сейчас Андрей Алексеевич обиделся.

— Слушай, Вася, а ты сам-то как думаешь, жива еще Томская?

— Скорее мертва.

— Ну, и кто убийца? Колись, наконец.

— Наверное, сын или бывший муж.

— Логично. Большинство преступлений совершается на почве бытовухи. Давай, развивай свои подозрения.

— Сыну мать не давала денег, он приобрел в рассрочку дорогую квартиру, полагал, что деньги у матери имеются, злился на нее.

— Откуда тебе все это известно?

— Ну, я же провел несколько допросов. И потом, в вечер исчезновения Томской я и сам был в театре и, когда уже садился в машину, заметил «Ягуар». Потом выяснилось, что это транспортное средство Антона Томского. Я также видел снизу, как в уборной Томской боролись мужчина и женщина. И жена моя это видела.

— Но ты ведь не вмешался.

— Да неохота было ввязываться в семейную разборку.

— Откуда ты мог знать, что это семейная разборка?

— Ну, не муж с женой, так любовники! Все равно не хотелось принимать в этом участие: двое дерутся, третий не приставай.

— А что ты думаешь о Сафьянове?

— Ох, не надо о Сафьянове.

Андрей и Василий рассмеялись.

— И все-таки я тебе, Васька, не верю. Хочешь меня, стреляного воробья, вокруг пальца обвести? Если ты подозреваешь сына и бывшего мужа, почему же до сих пор не допросил их?

— Им высланы повестки. Но Антон так и не явился. А Томского я еще не успел допросить. Все пошло наперекосяк. Меня срочно вызвали в Управление. Кстати, Грушеву и Молочкову я тоже не успел допросить.

— Ой, не верю. Наверняка ты не подозреваешь в смерти Галины Томской ни ее сына, ни бывшего мужа.

— Погоди, Андрей. Пока речь идет все-таки не о смерти, а об исчезновении.

— Но все равно ни бывшего мужа, ни сына Томской ты не подозреваешь. Иначе ты бы уже их по всей Москве с собаками разыскивал.

— Хорошо, признаюсь тебе. У меня есть сведения о том, что в тот вечер в уборной Томской видели нескольких человек, и, значит, версия бытового убийства отпадает. И бывший муж, и сын Томской действовали бы в одиночку. Кроме того, одна из сотрудниц театра якобы видела призрак Томской. Вот. — Степанов показал Андрею Александровичу бумажный листок. Тот пробежал глазами по записке и решительно произнес: