Книга Трупы Большого театра, страница 33 – Алексей Митрофанов, Александр Сорокин

Отец поднялся в зрительный зал, прошелся по сцене, заглянул в партер, осмотрел балконы и ложи, а в директорской даже задержался. Антону показалось, будто отец что-то ищет. Отец боязливо озирался, избегал парадных лестниц, а когда ему попался вдруг администратор, раскланялся преувеличенно вежливо. Антон неотступно следовал за ним. Вдруг походка отца явно переменилась, он зашагал пружинисто и бодро. Такую отцовскую походку Антон видел в детстве.

И все-таки Антон побаивался, как бы его не заметили, то есть, как бы отец не заметил. И тут — снова повезло. На широком подоконнике валялась заляпанная белой краской куртка маляра. Антон поспешно накинул ее на плечи, поверх пальто. Тут же, на подоконнике, притулилась сделанная наспех из газеты треуголка. Антон водрузил ее на голову. Теперь его, хотя и с некоторой натяжкой, можно было принять за маляра.

Поднимаясь к уборной матери, Антон занервничал. Вот так же он шел в тот роковой вечер. Бумажки с надписью «Опечатано» на двери не оказалось. Значит, сюда уже заходили. Зачем? Антон взялся за ручку двери. Дверь растворилась с легким стуком.

Светлый зимний полдень. Яркие прямоугольники света падали из окон на пол. Это дневное освещение, это солнце раздражало Антона. Ему уже мерещились шаги за спиной. Вот кушетка. Тогда, в тот вечер, пекинес матери затявкал на него из-под этой кушетки. Вот кресло. В этом кресле мать сидела, разговаривая с ним. Антону вдруг почудилось, будто он снова слышит резкие звуки. Выстрел. Нет, надо бежать, бежать отсюда. Антон набрал номер старого мобильника. Нет, не отзывается. Если бы менты забрали, кто-нибудь сейчас отозвался бы. Наверно, просто разрядился. Антон вышел из уборной, сделал несколько шагов, затем вернулся и аккуратно протер ручку двери носовым платком.

Очутившись снова в коридоре, Антон почти машинально еще раз набрал номер старого мобильника. И вдруг раздался серебристый звонок. Внизу, этажом ниже. Антон подбежал к боковой лестнице, свесил голову. По ступенькам спускалась женщина в театральном костюме Снегурочки. Что-то знакомое было в ее фигуре. Антон попытался успокоить себя. Это всего лишь кто-то из певиц направляется на очередную репетицию. Но тут же подумал, что обычно репетиции проводят без костюмов. От внезапного приступа страха Антон даже вспотел. Ведь в тот страшный вечер мать пела Снегурочку! И с сыном она говорила, одетая в сарафан Снегурочки. Да, это она, мать. Это она сейчас спускается по лестнице. И где-то под сарафаном, в кармане, спрятан мобильник, его мобильник!

Антон прижался к стене. Он осознал, как нелепо выглядит в этой куртке на плечах, в этой шапке, сделанной из старой газеты. «Мама», — невольно прошептали побелевшие губы. Значит, она жива? Он уже ничего не понимал, не в состоянии был ни обрадоваться, ни испугаться еще больше.

Вдруг Антону захотелось, чтобы мать ничего не помнила о случившемся. Подбежать к ней, помириться, уговорить... Надо отвезти ее в больницу. Она бросит пить, она даст ему денег, ей займут.

Антон пригляделся. Да, мать изменилась. После пережитого она уже не та, не прежняя. Она как будто похудела, стала выше ростом. Он видел ее профиль, щека матово блестела, была неестественно белой. Антон чуть не вскрикнул от охватившего его ужаса. Ему вдруг показалось, что та белая кожа сейчас отвалится, как штукатурка, и обнажится красная мясистая плоть или — еще хуже! — кости черепа.