Книга Знахарь 4, страница 7 – Павел Шимуро

Я сел за стол, достал чистый черепок и палочку.

Наверху черепка написал: «Протокол триажа, день 1». Ниже три столбца: зелёный, жёлтый, красный. В каждом столбце имена, если знал, или описания, если не знал. Рядом с каждым именем тон крови: «низкий, ровный», «высокий, рваный», «двойной».

Последнюю пометку я поставил напротив безымянного старика из тех, кто пришёл раньше: «Тон двойной. Раздвоенный. Наблюдать».

Палочка замерла над глиной. Я смотрел на это слово и пытался понять, что оно значило. У всех остальных пациентов тон был единым, пусть здоровым или больным, ровным или рваным, но одним. У этого старика в крови звучали два голоса, и второй голос не принадлежал человеку.

Я убрал черепок в нишу и пошёл проверять грибницу.

…

К ночи лагерь выглядел иначе.

Бран работал десять часов подряд, и за эти десять часов сделал больше, чем Дрен с Киреной сделали бы за три дня. Четыре навеса, поставленные буквой «П» вокруг центрального костра, с шкурами на жердях и лапником на полу. Два нужника, глубокие ямы, вырытые в тридцати шагах от лагеря, с ветрозащитными стенками из переплетённых веток. Дренажная канавка, прорезавшая склон наискосок и отводящая дождевую воду от лежанок к оврагу. Даже подобие умывальника.

Дагон и Лайна работали как слаженная пара, притёршаяся за пять суток совместного дежурства в карантине. Он раздавал лекарства по графику, каждые четыре часа обходил «жёлтую» зону со склянками гирудина, отсчитывая капли, проверяя пульс, записывая на обрывке коры время и дозу. Она меняла компрессы «красным», поила их ивовым отваром, укрывала тех, кто дрожал от озноба, и молча сидела рядом с теми, кто уже не дрожал.

Горт доил пиявок весь день. Справился, хотя руки дрожали так, что первые две склянки он едва не перевернул, и одна пиявка присосалась к мембране с такой силой, что он дёрнул палочку и расплескал каплю секрета на стол. Я видел, как он замер над этой каплей, растёкшейся по дереву, и его лицо стало таким, каким бывает лицо хирурга, уронившего инструмент в открытую рану: ужас, стыд и немедленное действие. Он промокнул каплю тряпкой, отжал в склянку и продолжил работать, не сказав ни слова. К вечеру на полке стояли шестнадцать склянок с прозрачной жидкостью, пронумерованные корявыми цифрами от одного до шестнадцати. Три пиявки сдохли в процессе.

Я передал через стену все шестнадцать склянок, три порции грибного бульона и ведро ивовой коры. Дагон принимал молча, пересчитывая, и на его лице стояло выражение человека, который получил патроны в разгар боя.

Ночь опустилась быстро, как опускается всегда в Подлеске.

Я сидел у стены, прижавшись спиной к брёвнам частокола. Земля под ладонями была тёплой от дневного тепла, и контур замкнулся на втором вдохе.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился ровно, без рывков. Поток двинулся по знакомому маршруту.

Отпустил контакт с землёй и считал секунды.

Контур держал. Энергия циркулировала по каналам на инерции водоворота, и каналы пропускали поток свободнее, чем вчера, как пропускает воду размытое русло.

Я сидел с закрытыми глазами и слушал свой пульс, когда из-за стены раздался крик — не испуганный, а озадаченный, как бывает озадачен голос человека, увидевшего то, чего быть не может.

— Лекарь! — голос Дагона, приглушённый расстоянием и толщиной брёвен, но отчётливый. — Лекарь, иди сюда!