Книга Знахарь 4, страница 42 – Павел Шимуро

Когда мы отошли на двадцать метров, девочка развернулась и пошла за нами с той же марионеточной походкой, спотыкаясь о корни, не поднимая рук для баланса. Просто шла, сохраняя дистанцию, как спутник на орбите.

— Не оборачивайся, — сказал я Тареку. — Она не догонит — скорость у неё ниже нашей, тело не слушается. Но и не отстанет.

— А если их будет больше?

Я не ответил, потому что через подошвы ботинок, через живой корень, на который наступил левой ногой, до меня донёсся ещё один маячок. Потом второй. Третий.

Где-то впереди, на подходе к чаше, их было ещё как минимум трое.

…

Деформированная зона открылась внезапно.

Деревья расступились, и перед нами легла чаша двадцать метров в диаметре, с просевшей на полметра землёй и скрюченным буком в центре, чей ствол закручивался спиралью, как рог мифического зверя. Но за те дни, что прошли с моего последнего визита, чаша изменилась так, что я остановился на краю и смотрел, забыв про обращённых за спиной, про тикающие часы, про всё.

Серебристой травы было втрое больше.

Она росла повсюду: из трещин камней, из переплетённых корней бука, из самой земли по краям чаши плотными куртинами, и серебристо-зелёные стебли стояли прямо, жёсткие, как проволока, с мелкими листочками, и от них шёл запах, такой густой, что у меня защипало глаза: мята и горячее железо, и ещё что-то, чему я не мог подобрать аналога — может быть, так пахнет озон, если его нагреть до температуры кузнечного горна.

Разлом над Жилой расширился. Если в прошлый раз это была трещина шириной в ладонь, то теперь края разошлись на полметра, и из глубины шёл пар, стелившийся по дну чаши. Земля по краям разлома была горячей, я чувствовал жар даже с расстояния в три метра, и поверхность камня вокруг трещины покрылась бурым налётом, который пульсировал медленно и ритмично, как пульсирует вена на виске лихорадящего больного.

— Тарек. Стой на краю, стрела на тетиве. Обращённые не войдут в чашу, но я хочу, чтобы ты их видел.

Он кивнул и занял позицию у валуна, с которого просматривался подход с востока и юго-востока. Его глаза двигались по опушке, считая фигуры, которые я тоже чувствовал через корневую сеть — четыре маячка на периметре чаши, все на расстоянии от ста до ста пятидесяти метров. Они стояли неподвижно, повернувшись к нам, и их тела были ориентированы не на чашу, а на меня.

— Четверо, — подтвердил Тарек. — Двое справа, за ольхой. Один на тропе, откуда мы пришли. И мелкая, которая шла за нами, встала у камня.

— Они не войдут — трава их отпугивает.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю точно, но они могли войти раньше и не вошли. Жила не велит, или серебро для мицелия как для нас кислота. Так или иначе, у нас есть время. Следи за ними, а я работаю.

Я спустился в чашу. Жар ударил через подошвы мгновенно, как будто наступил на раскалённую сковороду, и я понял, почему в прошлый раз Тарек шипел, соскользнув с корня: температура грунта здесь не ниже пятидесяти градусов, может, шестидесяти, и с каждым шагом к разлому она росла.

Начал с травы. Нож резал стебли тяжело, они были жёсткими, волокнистыми, и сок, вытекавший из среза, был серебристым, густым, с таким мощным мятным запахом, что у меня заслезились глаза. Я срезал стебель за стеблем, складывая в мешок: восемь, двенадцать, пятнадцать. На шестнадцатом остановился и присмотрелся — на листе, который только что взял в руки, мелкие капли росы блестели не прозрачным, а серебристым, и в каждой капле, если смотреть под определённым углом, виднелся мутный осадок. Растение концентрировало что-то из Жилы, пропуская через корни, фильтруя, трансформируя и выбрасывая на листья в виде экссудата, как потовые железы выбрасывают шлаки.