Книга Знахарь 4, страница 23 – Павел Шимуро

— Чтобы остановить, нужна концентрация в четыре-пять раз выше. А для этого в четыре-пять раз больше травы, которая растёт только там, куда сейчас нельзя дойти.

Он опустил голову.

Дагон стоял рядом, сложив руки на груди.

— Повторная доза когда? — спросил он, и в его голосе была та же деловитая точность, что всегда, без тени эмоции, которая могла бы помешать работе.

— Через четыре часа. Той же концентрацией, те же четыре раза по губам. Хватит на два повтора, потом экстракт кончится. Всё, что останется — это замедление, которое даст мне время думать.

— Понял.

Я отошёл от щели. Ноги гудели, как гудят после двенадцатичасовой смены в операционной, и мне нужно сесть, но некогда.

— Горт! — крикнул в сторону дома.

Парень появился мгновенно, с палочкой для записей в руке, готовый, как секретарь перед диктовкой.

— Пиши.

Он присел на корточки, положил черепок на колено и поднял палочку.

— Серебряный экстракт замедляет обращение, но не останавливает. Записал?

— Угу.

— Для полного подавления мицелия нужна постоянная концентрация экстракта в крови. Для постоянной концентрации нужен источник серебристой травы. Источник — больные Жилы, за периметром, в зоне Мора.

Палочка Горта дрожала. Он записывал медленно, фонетическим письмом, которому я его научил, и каждая буква стоила ему усилия, но он не просил повторить и не останавливался.

— Замкнутый круг, — закончил я.

Горт дописал, посмотрел на черепок, потом на меня.

— Лекарь, а ежели замкнутый, то как же?..

— Круги размыкают, Горт. Для этого нужна точка разрыва, и мне нужно её найти.

Он кивнул, хотя явно не понял, и убрал черепок в мешок на поясе, где у него уже лежали три десятка пластинок с записями, рецептами, протоколами и списками мёртвых.

Из-за стены донёсся звук, от которого я замер.

Потом голос Лайны — негромкий, ровный:

— Хельга ушла.

Грузная женщина, которая кивнула и отвернулась. Она не обратилась, просто кончилась, как кончается масло в лампе, без хлопка и без вспышки.

Через десять минут вторая тишина, и снова голос Лайны:

— Старик тоже.

Два тела, два имени, две шкуры, которыми Лайна накрывала лица с привычностью, от которой мне становилось холодно.

Бран отнёс тела к восточной границе лагеря, где Дрен и двое мужчин из зелёной зоны выкопали ямы ещё вчера, когда стало ясно, что они понадобятся. Кузнец двигался без спешки и без медлительности.

А у столба навеса, рядом с двумя привязанными проводниками, лежал третий — парнишка с раздутыми венами, чьи глаза потемнели до антрацита за последний час ночи. Бран связал его лично, и я видел через щель, как кузнец обматывал запястья жилами — деловито, без отвращения или жалости.

Три проводника лежали в ряд, и через корневую сеть я чувствовал их пульс — синхронный, совпадающий удар в удар, как совпадают шаги солдат на марше. Три тела, один ритм, одна низкая вибрация, которая уходила в землю и растворялась в корнях, как растворяется радиосигнал в помехах.

Не три отдельных существа, а одно, с тремя телами.

Я записал это на черепок и убрал в карман, потому что мысль, оформленная словами, перестаёт метаться и становится фактом, с которым можно работать.

…

Дрен увидел их первым.

Я сидел в доме, перебирая остатки серебряного экстракта и пытаясь высчитать, на сколько доз хватит при разведении один к четырём вместо одного к восьми, когда с вышки донёсся его голос — не крик, а сдавленный возглас человека, который увидел что-то непонятное и не знает, бояться или нет: