Книга Знахарь 4, страница 13 – Павел Шимуро

Я отошёл от стены. Прижался спиной к брёвнам и посмотрел на переплетённое из корней небо.

Потом вернулся к первой щели.

Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно. Водоворот раскрутился тяжело, со скрипом, как раскручивается маховик, которому не хватает смазки. Каналы в предплечьях горели, но я направил поток к глазам и выжал из себя три секунды витального зрения.

Красная зона вспыхнула знакомой палитрой боли. Восемь тел на лежанках. Грузная женщина, которая кивнула и отвернулась, старик с желтушной кожей, мальчик с синими ногтями, ещё двое мужчин, ещё одна женщина, парнишка лет шестнадцати с раздутыми венами на шее, и девочка в руках отца.

Я слушал их кровь.

Тон грузной женщины одинарный, тихий, угасающий. Она умрёт сама, без обращения — её организм сдастся раньше, чем мицелий успеет прорасти. Старик с желтушной кожей — тоже одинарный, но громче, его печень ещё боролась.

Мальчик с синими ногтями — раздвоенный. Два голоса — человеческий и чужой, переплетённые, как две нити в верёвке. Чужой голос тихий, пока ещё тихий, как тихи первые всходы в грядке, когда семя лопнуло, но стебель не показался из земли.

Парнишка с раздутыми венами — раздвоенный. Чужой голос громче, чем у мальчика. Мицелий рос быстрее, питаясь молодой, сильной кровью.

У девочки раздвоенный. Чужой голос почти такой же громкий, как человеческий. Двенадцать-восемнадцать часов.

Я разорвал контакт и сел на землю, потому что ноги отказались держать. Пульс стучал в висках — сто двенадцать, может, сто пятнадцать. Правое предплечье онемело от локтя до кончиков пальцев, и я сжимал и разжимал кулак, пытаясь вернуть чувствительность.

Трое из восьми терминальных превращались в проводников. Через сутки или раньше в лагере будет три новых существа с чёрными глазами и чужой улыбкой, и каждое из них будет сильнее взрослого мужчины, и каждое попытается уйти на восток, к больной Жиле, утаскивая за собой тело, которое когда-то принадлежало человеку.

Часы тикали, и каждый удар моего собственного больного сердца отсчитывал время, которого у нас не было.

…

Рассвет сочился сквозь кроны медленно, как сочится гной из плохо промытой раны: сначала серое пятно на востоке, потом мутная желтизна, потом свет, от которого не становилось теплее в этом мире.

Я пришёл к Аскеру ровно через час после того, как небо залил свет от кристаллов.

На крыльце сидел Дрен, опираясь на палку, и когда я поднялся по ступенькам, он молча кивнул на дверь.

Аскер сидел за столом, над которым горела лучина, воткнутая в глиняную плошку с салом. Перед ним лежали четыре черепка, уложенные в ряд, как карты в пасьянсе, и на каждом я различил цифры — корявые, но аккуратные. Староста вёл учёт ресурсов по привычке, которая пережила все катастрофы.

Он поднял голову, когда я вошёл, и я увидел лицо человека, который не спал трое суток. Кожа серая, как древесная зола, глаза ввалились, мешки под ними набрякли тёмным, почти чёрным, и на щеках проступила щетина — редкая, седая, которой я раньше не замечал.

Но глаза были ясные.

— Садись, — сказал Аскер. Голос ровный, без следа усталости.

Сел на табуретку напротив. Колено скрипнуло, и я подавил гримасу.

— Рассказывай, — продолжил он. — Только цифры и только то, что я могу сделать. Про грибницу в мозгу и чёрные глаза уже слышал от Тарека. Он стоял на вышке и видел больше, чем мне хотелось бы.