Книга Знахарь 3, страница 122 – Павел Шимуро

Но было и кое-что ещё, чего я не чувствовал раньше. Когда мой поток прошёл через корни больного вяза, каналы в предплечьях загудели в ответ. Та же частота, та же вибрация, только слабее, тоньше, как эхо в дальней комнате. Дерево питало мой контур, но и я чувствовал его боль, как чувствуешь температуру чужого тела, прижавшись щекой к горячему лбу. Резонанс работал в обе стороны: корневая сеть была антенной, а мои каналы неким приёмником, и чем глубже я подключался, тем отчётливее становилась картина.

Разорвал контакт. Ладонь покалывала, как после удара током, а пульс в висках участился.

Тарек стоял в пяти шагах, глядя на меня. Его лицо было невозмутимым, но я заметил, как он переступил с ноги на ногу — жест нетерпения, который он позволял себе, только когда считал, что мы тратим время.

— Что видел?

— Мор обходит деревню с двух сторон — с юго-востока и с юга. Как клещи. — Я показал руками, сведя ладони полукругом. — Через неделю сомкнётся.

Тарек молча посмотрел на юг, потом на юго-восток. Его челюсть напряглась, и на скулах проступили желваки, но он не сказал ни слова. Только кивнул и двинулся дальше чуть быстрее, чем прежде.

Мы дошли за сорок минут.

Болотце лежало за поваленным стволом старой ели в низине, куда стекала вода со склона. Заводь размером с комнату — тёмная, почти чёрная, с радужной плёнкой на поверхности. Запах стоял тяжёлый: сероводород, гниющая органика, тот самый сладковатый привкус, который я чуял на тропе, но здесь, у самой воды, концентрированный до тошноты.

На берегу, в метре от кромки воды, лежали две рыбёшки — раздутые, побелевшие, с вывернутыми жабрами. Дохлые не первый день: чешуя отслаивалась, глаза ввалились.

— Рыба не выжила, — сказал Тарек. — А пиявки?

— Пиявки — другое дело. — Я присел у воды, стараясь не подходить вплотную. — Пиявкам гниение на руку. Они питаются продуктами распада — им чем грязнее, тем лучше.

Тарек воткнул палку в ил у берега. Поворошил, поднял. На тёмном дереве блестели чёрные, маслянистые тела, четыре пиявки, прилипшие к палке, каждая длиной в указательный палец, жирные, с набрякшими сегментами.

— Есть, — сказал он.

— Ещё.

Он перешёл к другому краю заводи и ворошил дно второй палкой. Пиявки поднимались из ила десятками. Вода закишела ими — чёрные, буро-зелёные, одни крупные, как мизинец, другие мелкие, нитевидные. Тарек снимал их с палки и бросал в горшок с водой, который я держал наготове, и каждый раз, когда скользкое тело шлёпалось в воду, я считал.

Пятнадцать минут. Двадцать шесть живых пиявок в горшке — больше, чем я рассчитывал. Каждая — это полторы-две капли гирудина после доения, а двадцать шесть особей — это тридцать-сорок миллилитров чистого антикоагулянта, хватит на семерых, может, на восьмерых пациентов, если экономить.

Я закрыл горшок куском кожи и затянул жилой. Тарек вымыл руки в ручейке, стекавшем в заводь сверху, и вытер о штаны.

— Хватит?

— Хватит. Идём.

Мы обогнули заводь с другой стороны, чтобы выйти на тропу, и я увидел то, чего здесь не было ещё две недели назад.

На берегу, в полуметре от воды, на участке размокшей земли, росло растение. Толстые мясистые листья с серебристым отливом, стебли жёсткие, невысокие, с бурыми прожилками, пронизывающими каждый лист, как карта рек на пергаменте. Запах мяты и горячего железа ударил мне в нос так резко, что я отшатнулся.