Книга Знахарь 3, страница 121 – Павел Шимуро

— А если они больны и умирают?

— Вернитесь и доложите, — повторил Аскер, и его голос не дрогнул.

Тарек молча прошёл мимо старосты и нырнул в проём ворот. Я двинулся следом. За спиной сухо щёлкнул засов — Дрен закрыл ворота, не дожидаясь, пока мы отойдём на десять шагов.

…

Лес начался сразу, без перехода, как начинается вода, когда шагаешь с берега. Кроны сомкнулись над головой, и свет стал пятнистым, зеленоватым, ложащимся на тропу неровными бликами.

Первые десять минут шли быстро. Тарек задавал темп, и я держался в трёх шагах за ним, стараясь ставить ноги в его следы, потому что он выбирал дорогу инстинктивно.

На пятнадцатой минуте лес стал другим.

Я заметил это не глазами, а кожей. Воздух погустел, стал влажнее и теплее, как бывает в палате с тяжёлым пациентом, когда закрыты все окна и дыхание больного нагревает пространство до ощутимой духоты. Запах изменился: к привычному аромату прелой листвы и хвои примешалась сладковатая нота, похожая на запах подгнивающих фруктов, но с металлическим привкусом, который оседал на языке.

Тарек замедлил шаг.

— Чуешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

— Неделю назад тут так не пахло. Шёл этой тропой к Сломанному ручью за ивой, воздух был чистый.

Он не ошибся. Деревья по обе стороны тропы стояли больные. Эти деревья были живыми, но жизнь в них шла неправильно: кора на стволах потрескалась продольными бороздами, и из трещин сочилась бурая смола — густая, тягучая, стекающая по стволам тёмными дорожками. Словно деревья плакали, и слёзы их были цвета старой крови. Листва на нижних ветвях пожелтела и скрутилась, хотя до осени далеко, а на корнях, выступающих из земли, я заметил бледно-зелёные побеги лоз-паразитов — тех самых, что заблокировали ручей. Они тянулись не просто вверх, а к основаниям стволов здоровых деревьев, обвивая корни, присасываясь, вытягивая последние соки из ослабленной экосистемы.

Оппортунистическая флора. Иммунитет леса подорван Мором, и паразиты, которых здоровый лес держал в узде, вырвались на свободу.

Тарек рубил лозы ножом, когда они перегораживали тропу. На третьем ударе кончик лезвия отломился с тихим звоном и улетел в подлесок.

— Ёлкина мать, — пробормотал парень, осматривая обломок. — Это Киренин нож, она меня прибьёт.

— Лозы жёсткие?

— Как проволока. Неделю назад их тут не было вообще, а теперь гляди, — он ткнул обрубком ножа в толстый побег, перекинувшийся через тропу, — толщиной в палец. За семь дней!

На половине пути я остановился у старого вяза, который стоял чуть в стороне от тропы. Кора на нём потрескалась, но ствол ещё держал форму, и корни уходили глубоко. Я снял перчатку, прижал ладонь к шершавой поверхности и замкнул контур.

Витальное зрение развернулось не сразу. Обычно корневая сеть отзывалась за два-три вдоха, привычным тёплым импульсом, как рукопожатие знакомого. Здесь дерево ответило медленно, неохотно, как больной, которого будят для осмотра, и его ответ был пропитан болью — не человеческой болью, а другой — медленной и вязкой, как движение сока в умирающем стволе.

Но я не искал ощущений дерева. Я искал карту.

И нашёл.

Корневая сеть в этом секторе «горела». Бурые пульсации шли не с востока, как три дня назад, а с юго-востока и юга одновременно. Два фронта заражения, два языка воспалённой ткани, сходящиеся к точке, которую я узнал по рисунку корней: Пепельный Корень. Деревня стояла в центре клещей, и каждый из них продвинулся за последние трое суток на три, а может, и четыре километра. При такой скорости через неделю оба фронта сомкнутся, и Жила под деревней будет отравлена полностью.