Книга Знахарь 2, страница 99 – Павел Шимуро

Снял с огня, после чего добавил щепотку растёртого сухого Мха — рыжеватый порошок разошёлся по тёмной массе, как ржавчина по воде. Перемешал. Консистенция загустела при остывании, из жидкой стала тягучей, похожей на мягкую смолу.

Тёмная паста — густая, плотная, с запахом дыма и чего-то травяного, от Мха. Я зачерпнул кончиком пальца, нанёс на тыльную сторону ладони. Паста легла ровно, без комков, распределилась по коже плотной плёнкой. Не жгла и не щипала. При нажатии не стиралась, а довольно крепко держалась.

Через минуту я попробовал согнуть кисть — плёнка потянулась, не потрескалась. Хороший знак: рана двигается, повязка должна двигаться с ней.

Горт стоял у стола, наблюдая. Я поднял руку, показал ему плёнку на коже.

— Это не от болезни — это щит. Порезался, сразу намазал, сверху тряпкой обмотал. Чисто, плотно. Рана не загниёт.

— А ежели глубокий порез? — Горт спросил без сомнения, с практичным интересом. — Ну, когда мясо видать.

— Тогда сначала остановить кровь, прижать, подождать, а потом мазать. И менять повязку каждый день, промывать рану кипячёной водой. Грязной ни в коем случае нельзя — только кипячёной. Запомнил?

— Прижать. Ждать. Мазать. Тряпка сверху. Менять каждый день, мыть кипятком.

— Верно.

Я взял черепок. Палочкой, обмакнутой в сажу написал:

«Мазь раневая. Жир олений (топл.) + уголь мелкий + Мох сухой (порошок). Греть слабо, не кипятить. Хранить в холоде, в закрытой посуде.»

Положил рядом с первым черепком, на котором был рецепт угольного фильтра. Два черепка на полке — начало библиотеки. Наро за всю жизнь исписал полсотни глиняных табличек, и каждая стоила ему месяцев проб. У меня другие методы, но полка та же, и глина та же, и руки дрожат от усталости точно так же.

Переложил остатки мази в маленький горшочек, накрыл обрезком кожи, завязал лыком и выставил на полку к фляге. На второй порции жира хватит ещё на три-четыре таких горшочка. Если Кирена увидит результат, то, скорее всего, даст ещё. Если караван придёт через месяц, можно предложить торговцу. Сколько-то можно выручить за горшочек для стражей и охотников, которые режутся каждый день. Мелочь, но кормит.

Проверил горшок с Тысячелистником — зачаток листа раскрылся ещё на долю, бледные прожилки стали чуть отчётливее. Кристалл светил голубым, ровным. Два побега стояли прямо.

Три дня. Может, два с половиной.

Я сел за стол и стал ждать вечера.

…

Варган пришёл после заката.

Кристаллы в кронах отгорали медью, тени удлинялись. Я сидел на крыльце, вертел в пальцах палочку для письма и слушал, как в доме Греты Горт звякает кружкой — очередная порция воды по расписанию. Мальчишка не пропустил ни одной.

Шаги охотника я узнал по ритму — тяжёлые, размеренные, с лёгким припаданием на правую — старая растяжка, которую он никогда не упоминал. Варган вышел из-за угла амбара один, без Тарека. Арбалет на плече, копьё в руке, лицо каменное.

Сел рядом. Положил арбалет поперёк колен. С минуту молчал, глядя на частокол. Я не торопил.

— Завтра полезет, — сказал он наконец.

— Откуда знаешь?

— Метки новые у юго-западного угла. Близко к стене, шагов двадцать, а вчера было пятьдесят. Послезавтра будет десять. А потом ей не нужно будет подходить — она уже будет знать каждую щель.

Он говорил ровно, без нажима. Как говорят о погоде или о том, что дрова кончаются.